Набат

Об авторе

Виктор Петрович Супрунчук родился в Белоруссии. Закончил факультет журналистики Белорусского университета имени В. И. Ленина. Работал в республиканской «Сельской газете», в редакции литературно-драматических передач Белорусского телевидения. В настоящее время — старший литературный сотрудник журнала «Полымя».

Издал на белорусском языке сборники повестей и рассказов «Страсти», «Где-то болит у сердца» и роман «Живешь только раз».

«Набат» — первая книга В. Супрунчука, переведенная на русский язык.

Виктор Супрунчук старается раскрыть образы своих героев в развитии, в столкновении жизненных позиций.

Стремление понять человека, раскрыть его душу, утвердить непреходящие ценности, такие, как трудолюбие, честность, верность долгу, моральная чистота, гуманность, определяет генеральную линию художественного поиска в повести «Линия», рассказах, вошедших в предлагаемую читателю книгу, и в целом в творчестве Виктора Супрунчука, уверенно работающего в белорусской прозе на современном материале. Об этом свидетельствует книга повестей и рассказов «Где-то болит у сердца», изданная в республике.

Хочется верить, что русскому читателю творческий поиск Виктора Супрунчука будет близок, близки и понятны его герои со своей чистой устремленностью и верой в лучшее, в новые горизонты нашего сложного и интересного времени, в котором в первую очередь молодежи тянуть свою линию света к будущему и создавать его.

Алесь Жук

Набат

Макар много поездил по белому свету. Была у него семья, но развелся с женой и последние пять лет жил один. Столько же времени не был дома, в родной деревне. Даже когда умерла мать, не смог приехать на похороны. Наконец надоели дальние дороги, города, так и не ставшие близкими, и однажды Макар сел в поезд, который шел в Белоруссию. Теперь он по-настоящему почувствовал то, что называют тоской по родине. О будущем пока не думал. Убедился, сама жизнь часто решает все лучше человека.

В деревню он приехал на заре. Но уже, как и много лет назад, скрипели ворота, и слышались звонкие удары молочных струй в дно доенок. Все, казалось, было, как и раньше.

Макар зашел в свой двор не с улицы, как обычно, когда приезжал, а с огорода. Решил незамеченным войти в дом.

По двору ходили куры, клевали в жестянке из-под консервов просо. Он заглянул в один сарай, в другой — пусто. Пахло мышами, соломенной трухой. Отец писал ему, что свиней уже не держит, корову давно сбыл.

Сад стоял белый. Богатый будет год на яблоки, подумал Макар. Его только удивило, что не слышно гула пчел. Разве что еще в ульях сидят.

Отец спал. Пришлось постучать в окно. Обнялись, поцеловались, потом долго сидели за столом, все говорили, говорили… После обеда сходили на могилу матери. И Макар, глядя на фотографию, не удержался, заплакал. Его будто кольнуло: если бы чаще ездил домой, может, и мать еще жила бы. Хоть бы заставил в больницу лечь. Она же до самой смерти ни разу не была у врача. Эта мысль так взволновала Макара, что заболело сердце, и он присел, чтобы немного успокоиться. Отец, привыкший к своему одиночеству, молчал, только покачивал головой и гладил высохшей старческой рукой сына по спине.

С кладбища они пошли не домой, а на речку. Макару захотелось постоять на стареньком мостике, по которому он ходил с отцом и мамой на сенокос, по ягоды, за грибами, помыть утомленные ноги в холодной воде. Он не обратил внимания, что отец, услышав это, как-то ехидно улыбнулся и сказал:

— Как же, постоишь…

Еще издалека увидел желто-серую полосу, будто пляж у моря. Там же был лес — Подвербье. Он начинался с небольшой горки, на ней хорошо росли боровики и красноголовики. За Подвербьем был Большой лес, потом — Сапожинский, Доброхины, Симоники… Было от чего растеряться: кое-где торчали обгоревшие пни, и травинки живой не видно. На много километров лежала перед Макаром рукотворная пустыня. За желтым пригорком ревел бульдозер, рылом своим рвал живое тело земли.

Мостика не было, как и речки. Вместо нее вытянулся ровным шнурком канал с пустыми торфяными берегами, которые начинали уже зарастать осокой.

От этой картины у Макара перехватило дыхание. Он стоял, сжав зубы, и смотрел на околицу, по которой будто прошлись смерч, огонь, нашествие.

— Давно это все?.. — наконец выдавил из себя.

— Три года уже, — вздохнул отец. — Сколько леса уничтожили, а сколько сожгли, кому рассказать — не поверят, пока не увидят. Озеро, мол, надо, а десять километров всего до Белого озера, дальше Черное, Споровские озера, как моря. Заросли травой… Новое подавай… В душу их…

— Чего же не помешали?

— А кто?

— Как кто? Надо было всей деревней выйти и лечь на дороге. — Макар начинал уже злиться на земляков.

— Ну и что? Что изменится?.. — Отец махнул рукой. — Я свое отжил, пускай молодые думают. А им, смотрю, все равно, никто ничего…

Они посидели молча у канала. Бульдозер срезал землю, поднимая огромный хвост пыли, который закрывал, казалось, полнеба. Было жарко, но лезть в канал, где на дне струился хилый ручеек, не хотелось. Макар опять себя чувствовал так же, как и на могиле матери: не успел, дрянной сын, не успел…

— Нету хозяина, — вздохнул отец. — Кому что в башку влезет, то и делает.

Неделю Макар полол огород, пилил дрова, помогал сестре косить сено. В субботу, вконец уставший, грязный от пота и пыли, он достал чистую рубашку, спортивные брюки, полотенце — все сложил в сетку.

— Ты куда? — спросил отец.

— В баню. Пошли со мной. Где твое белье чистое?

— Так она закрыта. Шесть лет уже… Все ремонтируют.

— Где же вы моетесь?

— Забыл, где в детстве мылся?

— Чего ж, помню. В корыте…

— Вот и мы теперь… в корыте. У механизаторов на мехдворе душ есть, у доярок — тоже. А старики да остальные люди — вот так, в корытах плавают. Это же как ванна.

Макар почти со злостью посмотрел на отца, бросил сетку с бельем на кровать и уныло сел на лавку у порога. Настроение было испорчено, и все кругом казалось мрачным, скучным. Макар вспомнил город, в котором жил недавно, свою уютную квартиру и работу. Теперь это все стало как будто лучше, наполнилось смыслом.

Отец исподлобья смотрел на сына, делая вид, что читает газету. Но лицо его было тревожное и даже растерянное. Было обидно за деревню, за себя, за соседей. Получалось, что сын говорит правду, горькую правду.

Уже спала жара, и прохлада через раскрытое окно заполнила избу. По улице время от времени проезжали машины, поднимая пыль, которая даже через марлю на окне попадала внутрь. Только вчера Макар вымыл пол, вытер мокрой тряпкой подоконники, и опять надо было прибираться.

— Не рад, что приехал? — спросил отец и отложил в сторону газету. — Человек ко всему привыкает: и к доброму, и к плохому. К хорошему только быстрее…

— Да не то, не то, — вскрикнул Макар и, вскочив с лавки, возбужденно заходил по избе. Ему не понравилось, что отец догадался о его мыслях. — Я не могу поверить, что в деревне не нашлось ни одного, кто бы запротестовал…

— А что изменилось бы? — Отец раздраженно стукнул рукой по столу. — A-а, говорил и говорить буду: нет хозяина в деревне.

Макар вдруг почувствовал сильную жажду. Показалось, будто склеилось горло и дышать стало тяжело. Набрал кружку воды и залпом выпил. Усталое старое лицо отца было спокойно, выцветшие голубые глаза смотрели скучновато, казалось, вот-вот наполнятся слезами. И сразу отхлынула жестокость от сердца, исчезли слова, которые Макар только что едва не высказал.

— Хочешь знать правду? — тихо спросил отец. — Могу сказать…

— Почему ж нет.

— Тогда слушай. Когда наш председатель Иван Иванович пришел в колхоз, так был худой, как щепка, и со всеми здоровался за руку. Теперь он такой толстый, что чуть влезает в машину. Когда ж идет по деревне, так не то что не здоровается, даже не смотрит на людей. Откуда тут что будет? Для него только начальство существует. Когда говорят, что есть где-то хорошие председатели, слушаешь как сказку.

— Неужто он такой. Что-то не верится… — Макар вновь выпил воды, но жажда не уменьшилась, только на лице выступил пот. — Ладно, пошли… Хоть в канале обмоемся.

— Нет, я уж в корыте. Может, и ты?

— Нет, нет, нет! — схватив мыло и полотенце, Макар выбежал из дома.

…В эту ночь ему не спалось. Было очень обидно за родную деревню, за людей. Не мог понять, что с ними, откуда такое всеобщее, как показалось, равнодушие.

Макар осторожно, чтобы не разбудить отца, поднялся, быстренько оделся. Месяц на небе и фонари на столбах превратили ночь в день. Только свет был желтый, какой-то неживой. По дороге Макар не встретил ни одного человека. Спали даже собаки.

Он помнил, где была старая баня: в кустах за ручейком, который тоже стал уже канальчиком. Нашел баню сразу. Густо пахло жасмином, молодой травой. Где-то совсем близко запел соловей, потом еще один. Макар слушал их, боясь тронуться с места. Соловьиная песня оборвалась так же неожиданно, как и началась.

Макар подошел к бане. На дверях висел огромный замок. Окна были выбиты. Под ногами лежали кучи мусора. Все это он рассмотрел, обошел баню вокруг. Той же дорогой через кусты вернулся на улицу.

Он до утра протопал во дворе. Ходил по залитому месяцем саду, слушал соловьев, которые пели и у дома, но горечь не исчезала. Наконец присел под стеной сарая на колодке и задремал. Проснулся от того, что солнце светило прямо в глаза, и к ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→