Прорва

Надежда Кожушаная

Иван Дыховичный

Прорва

Киносценарий

Лауреат «Золотого Овена» за лучший сценарий

Коня привезли ночью.

С трудом заставили выскочить из вагона, с трудом удерживали. Рассматривали.

Конь был огромный, черный, напуганный, косящий глазами, нервный. Горячий. Настоящий.

— Хорошо. Хорошо, — говорили милиционеры и конюхи.

— Нервничает.

— Обучим. Да? — потрогали коня за холку, и конь оскалился.

— Хорош.

— Мало времени.

— А что делать? Надо. Хорош.

— Будем учиться? — спросил начальник конвоя и ущипнул коня за бок.

Конь взвился и заржал: так коней не щиплют.

— Ай, хорош! Так бы и придушил! — сказал начальник конвоя и засмеялся.

Анну выпустили утром, в то время, когда обычно в витринах выставляли новые яства.

На выходе проверили документы: паспорт, пропуск, тщательно сверяя фотографию с ней самой.

Выпустили.

Она была уверена, что ее вернут, она шла и чувствовала только спину. Свою.

Ее окликнули, попросили вернуться:

— Застегнитесь, пожалуйста. Вас в метро не впустят. Вы знаете, где метро? — и он улыбался вежливо, как предупредительный плакат.

Анна застегнулась, оправилась, пошла. А Плакат окликнул, теперь уже строже:

— Гражданка! — и показал еще одну, не замеченную Анной опасность: поливальная машина, символ утра и благополучия, везя перед собой фейерверк разноцветных брызг воды, едва-едва не обрызгал Анну.

Анна пропустила машину, машина сбавила фейерверк, а Плакат покачал головой: бывают же такие рассеянные граждане!

Она подошла к метро, и метро открыли тотчас же, как будто ждали только ее.

Люди входили внутрь и радовались, что есть метро и что метро такое красивое.

— Не поеду я никуда! — пошутил веселый парень в вышитой рубашке и уселся на скамейку под мозаикой. — Буду здесь жить!

Наверное, он был любимец, потому что остальные «вышитые рубашки» весело и охотно засмеялись и стали шутить на шутку:

— А мы тебе подушку принесем!.. А работать кто будет за тебя?.. А он будет подельщиком!.. Конечно, в таком дворце любой согласится!..

Дома Анна разделась и вылила на себя два флакона одеколона. Драла кожу так, как будто хотела ее содрать. Чтобы выросла новая кожа.

Ей хотелось изменений. Она выложила вещи из шкафов, сдвинула с места кресло, сняла картину. Начинала и бросала переустройку, забывая, чего же она хочет. Устала, наконец, добившись полного разгрома. Села.

Муж, вернувшийся с работы, убежденный, что Анны нет и не будет больше никогда, увидел разбросанные вещи, охнул и присел на пол в коридоре; он знал, к о м у именно нравилась его жена.

Услышал мужской голос в спальне. Заглянул.

Жена, Анна, красавица, дворянка, умница, абсолютно пьяная лежала в кровати, курила и говорила мужским голосом:

— А вы любите интермедии? — и отвечала другим мужским голосом: — «Добрый вечер, здрассте!» — так начинались в то время все интермедии.

Через четверть секунды мужа в коридоре уже не было. Он был в кабинете, звонил подчиненному:

— Как Рабфак?.. Хорошо. Хорошо. Что?! Кал?! Чем пахнет?! Немедленно вызывайте специалистов. Докладывать все, — и чуть не задохнулся от того, что говорить пришлось деловито и строго, а сердце колотилось совсем в другом ритме.

Семья кончилась. Надо было утверждаться в работе.

Он закрылся в кабинете и выронил ключ. Наклонился, чтобы поднять его, услышал вопль из спальни:

— Саша-а-а-ао-у!..

Тихо-тихо, долго поднимал ключ и застыл, согнувшись, потому что Анна была уже у дверей, крепко прижалась губами к замочной скважине и сказала филином:

— Угу!

Муж выстоял, так же согнувшись, пока она не успокоилась и не ушла.

Он положил ключ в карман. Ключ оглушительно звякнул о мелочь. Тихо-тихо, долго-долго садился на кожаный диван. Диван не скрипнул. Отпустило.

Конь оказался на редкость умным, потрясающе умным и талантливым конем. Схватывал на лету, только быстро уставал учиться, а заставить его работать уставшим было просто невозможно.

— Хорошо, — говорили конюхи.

— Бурдюка на него нет, — сказал кто-то. Тренер стал суровым и опять взялся за тренировку.

Анна шла по улице и чувствовала, что от нее исходит незнакомое ей раньше вожделение. Она была самкой, готовой к совокуплению. Как будто вчера над ней не надругались, а наоборот — омолодили ее и влили в нее жизнь и похоть.

— Какая! — обернулся один.

— Вот бы кого нам в продавцы! — восхитилась группа. — Все товары бы распродали!

— Одна? — спросил другой.

— Одна, — сказала Анна.

Он немножко пошел рядом испугался и отстал. И она опять побыла одна.

— Съем! — Адвокат схватил ее за плечи и сжал. Нежно и почти страстно. — Или увезу в Канны, — купил цветов, отдал с поклоном.

— Вы сегодня удивительно опасны. Как это делается? Вам нужен личный поэт, я вас познакомлю. Я сам, к сожалению, слишком порочен для вас. И моя порочная страсть — монстр по фамилии Горбачевская. Кажется, я рассказывал. Какое дело!! Четыре трупа — и ни малейшего раскаяния! Сытая, довольная тварь. Я стал поэтом монстра!.. А вы знаете, что мы с вами сегодня самая красивая пара в Москве тысяча девятьсот тридцатого?!. И очень может быть, что трупов у Горбачевской оказалось не четыре, а гораздо больше! Вот сколько! — и он показал на колонну физкультурников и расхохотался во все горло. — Нет, вы еще никогда не были так опасны! — он поцеловал ей руку, и она прижалась к его плечу и погладила его за ухом.

— Ну вот, — Адвокат покраснел, растерялся и больше не говорил про монстра Горбачевскую.

А ночью Анна остервенело ласкала мужа, совершенно потерявшегося от страха. Он то замирал, то кидался на нее, стараясь изобразить обезумевшего от страсти зверя. Не получалось.

— А так можешь? — говорила Анна, и слова ее, если по порядку, не укладывались никакой логикой. — Возьми же меня, идиот! Родной мой, Саша, стыдно! Застрели его! Скотина! — и била мужа по лицу. — Сделай что-нибудь! Лакей, гадина! — и рыдала так, как надо было сразу порыдать. И орала в потолок и подушку.

Фуэте у Балерины сегодня получилось.

Это было не фуэте — наваждение.

Она крутилась полминуты, минуту, полторы минуты… и никак не могла остановиться. Зал взорвался аплодисментами, замолк, опять взорвался и пришел в полный экстаз, когда Балерина, наконец, остановилась, высоко задрав ногу.

Аплодировали стоя. Один из почитателей едва не вывалился с балкона, успели поймать. Можно было подумать, что это не балет, а съезд народных депутатов — так аплодировали!

Она убежала за кулисы:

— Мне кажется, я больше никогда не смогу! — и расплакалась.

Василий с цветами от организации вошел в кулисы.

— От нашей организации! — сказал он и пожал Балерине руку. — Самой прекрасной балерине!

— Смотрите, не влюбитесь! — сказал кто-то, и все засмеялись.

Сказали так, наверно, потому, что Василий был очень красив. Его сразу хотелось влюбить в себя. Или хоть в кого-нибудь.

Василий хотел сказать речь, но от волнения сказал глупость:

— Я не имею отношения, Надежда Павловна, но вы так не похожи на всё!

— Вообще ни на что? — наспех пококетничала Балерина, и все засмеялись.

— Да ну! — махнул рукой Василий. — Не умею я говорить ваши речи! — и быстро-быстро зааплодировал.

И все зааплодировали.

Надежда Павловна улыбалась, пожимала плечами, счастливая и смущенная. Потом, решившись вдруг, повторила кусочек фуэте: покрутилась вокруг себя, вместе с цветами.

— Ну просто здорово! — крикнул Василий, и все аплодировали. Быстро-быстро. И в восхищении мотали головами: невероятно! Небывало!

Перестали аплодировать. Помолчали. Вздохнули. Пауза.

— Браво! — крикнул кто-то, и все опять зааплодировали. Быстро-быстро. Бешено.

— Аня, — говорил утром муж, одетый, проверяя кобуру с пистолетом. — Сегодняшний вечер я не отменю. Что хочешь делай, думай. На службе очень тяжелое положение. Может полететь всё. Всё, — подумал, стоит ли рассказывать, и рассказал. — Нам пришлось заменить лошадь. Новому нужен черный конь. Только черный и только конь. За такой короткий срок коня может обучить только Бурдюк. Кто может дать Бурдюка, ты знаешь. Я сказал всё.

По радио передавали аплодисменты.

— Сделай погромче, — попросила Анна. Муж сделал.

Пауза.

— Я не могу подвести страну! — крикнул муж.

Анна не ушла. Наоборот. Она нарядилась, накрасилась и очень хорошо подготовилась к приему гостей.

Гости пришли. Ужин продолжался. Кто-то из гостей, как две капли воды похожий на мужа Анны. Еще двое — похожих уже между собой, похожие на своего начальника, не такого, как начальник мужа Анны. Василий. Адвокат. Анна.

— А какая она? — спрашивали у Адвоката.

— Горбачевская? Как бы вам ее определить?.. Она из тех, кто согласен на один процент. Есть такие, среди смертельно больных. «Доктор, сделайте мне операцию!» «Дорогая, девяносто девять процентов, что операция не поможет». «Да?» «Да». «И все-таки сделайте». — Сложно, — сказал Василий.

— Нет, а внешне какая? — спросил кто-то.

— Такая… продолговатая, — подумав, определил Адвокат. — В тюрьме, без грима, похожа на немолодого мушкетера. И пахнет от нее, извините, как от бочки из-под кислой капусты. Я не шучу.

— Фу!

— Не понял.

— А любовь? — и засмеялись.

— Какая любовь!.. Заманила, убила и расчленила, предварительно ограбив, четверых мужчин.

— Сколько?!

— Вообще, интересно было бы посмотреть на этих четверых, — засмеялся Адвокат. — И поспрашивать: зачем?! Видимо, она олицетворяет собой специфический в ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→