Неоконченные споры

Борис Слуцкий

Неоконченные споры

Стихи

Тане

Ты каждую из этих фраз

перепечатала по многу раз,

перепечатала и перепела

на легком портативном языке

машинки, а теперь ты вдалеке.

Все дальше ты уходишь постепенно.

Перепечатала, переплела

то с одобрением, то с пренебрежением.

Перечеркнула их одним движеньем,

одним движеньем со стола смела.

Все то, что было твердого во мне,

стального, — от тебя и от машинки.

Ты исправляла все мои ошибки,

а ныне ты в далекой стороне,

где я тебя не попрошу с утра

ночное сочинение напечатать.

Ушла. А мне еще вставать и падать,

и вновь вставать.

Еще мне не пора.

Неоконченные споры

Жил я не в глухую пору,

проходил не стороной.

Неоконченные споры

не окончатся со мной.

Шли на протяженье суток

с шутками или без шуток,

с воздеваньем к небу рук,

с истиной, пришедшей вдруг.

Долог или же недолог

век мой, прав или неправ,

дребезг зеркала, осколок

вечность отразил стремглав.

Скоро мне или не скоро

в мир отправиться иной —

неоконченные споры

не окончатся со мной.

Начаты они задолго,

за столетья до меня,

и продлятся очень долго,

много лет после меня.

Не как повод,

не как довод,

тихой нотой в общий хор,

в длящийся извечно спор,

я введу свой малый опыт.

В океанские просторы

каплею вольюсь одной.

Неоконченные споры

не окончатся со мной.

Прощание

Уходящая молодость.

Медленным шагом уходящая

молодость,

выцветшим флагом

слабо машущая над седой головой.

Уходя,

она беспрерывно оглядывается:

что там делается?

И как у них складывается?

Кто живой?

Кто средь них уже полуживой?

Говорят, уходя — уходи.

В этом случае

уходя — не уйти будет самое лучшее.

Уходя — возвратиться, вернуться

назад.

Уходящая и шаги замедляющая,

все кусты по дороге цепляющая,

уходящая молодость!

Вымерзший сад!

Жалею время, что оно прошло

С утра мне было ясно и светло.

Мой день был ясен, и мой вечер светел.

Жалею время, что оно прошло

и не заметило того, что я заметил.

Оно дарило мне за днями дни,

само же всякий отдых отвергало,

в курантах всех вертело шестерни,

колеса всех часов передвигало.

Мне — музыки стремительный зигзаг.

Ему — часов томительный тик-так.

Я — по прямой. Оно же — ходом белки

по кругу вечному вращает стрелки.

А то, что я конечен, а оно

дождется прекращенья мирозданья, —

об этом договорено давно.

Я это принимаю без страданья.

Угроза,

в ходе слышная

часов,

пружин их ржавых

хриплое

скрипенье

не распугает

птиц моих лесов

и не прервет их радостное пенье.

Воздух полета

Тот воздух, что способствовал парению,

сопротивлялся ускорению.

Он меру знал. Свою. Что было сверху —

он властно отвергал,

и нам свою устраивал поверку,

и отрицал, и помогал.

Но я дышал тем воздухом. Другой,

наверно, мне пришелся б не по легким,

а что полет не оказался легким,

я знал заранее,

не ожидал покой.

Тот воздух

то сгущался в ураган,

вдыхался трудными глотками,

то прикасался ласково к рукам

своими легкими руками.

Вдохнув его

и выдохнув его

давным-давно когда-то, на рассвете,

я не боялся ничего.

Я не боялся ничего на свете!

Уверенность в себе

Уверенные в себе

по краю ходят, по кромке,

и верят, что в их судьбе

вовек не будет поломки.

А бедные неуверенные,

не верящие в себя,

глядят на них, как потерянные,

и шепчут: «Не судьба!»

Зарядка, холодный душ,

пробежка по зимней роще

способствуют силе душ,

смотрящих на вещи проще.

Рефлексами же заеденные

не знают счета минут:

в часы послеобеденные

себя на диване клянут.

Судьба, она — домоседка.

К ней надо идти самому.

Судьба, она — самоделка,

и делать ее — самому.

Судьба — только для желающих.

Ее разглядишь — сквозь дым

твоих кораблей пылающих,

сожженных тобой самим.

Воспоминания

I

То с несказанными признаньями,

то с незабытыми обидами,

воспоминанья несминаемы,

как будто жидкостью пропитаны,

а после снова обработаны

с их радостью и с их тоской,

с непреходящими заботами

в какой-то чудной мастерской.

Едва лишь вспоминать начнешь —

как будто бы землей качнешь,

качнешь планетой под ногами,

и на ходу ли, на бегу

простая истина нагая

встает: дотронуться могу.

Могу дотронуться, коснуться,

узнать: что там, внутри? Вовне?

Потом очнуться и проснуться,

убраться прочь придется мне,

но знаю, что еще верну

без искаженья и сминанья

всю ширину и всю длину,

всю глубину воспоминанья.

II

Воспоминанья лучше вещей.

Я на воспоминанья — кощей.

Я их поглаживаю, перебираю,

я их отвеиваю от шелухи,

я их отлаживаю, перевираю,

я оправляю их лики в стихи.

Вот они, сладкие страшною сластью,

схвачены болью, выжжены страстью.

Трачены молью —

сладкоголосые, как соловьи,

вот они, воспоминанья мои!

Самый старый долг

Самый старый долг плачу:

с ложки мать кормлю в больнице.

Что сегодня ей приснится?

Что со стула я лечу?

Я лечу, лечу со стула.

Я лечу,

лечу,

лечу…

— Ты бы, мамочка, соснула. —

Отвечает: — Не хочу…

Что там ныне ни приснись,

вся исписана страница

этой жизни.

Сверху — вниз.

С ложки

мать кормлю в больнице.

Но какой ни выйдет сон,

снится маме утомленной:

это он,

это он,

с ложки

некогда

кормленный.

Женская палата в хирургии

Женская палата в хирургии.

Вместе с мамой многие другие.

Восемь коек, умывальник, стол.

Я с кульком, с гостинцами, пришел.

Надо так усесться с мамой рядом,

чтобы не обеспокоить взглядом

женщин. Им неладно без меня,

операций неотложных ждущим,

блекнущим день ото дня,

но стыдливость женскую — блюдущим.

Впрочем, за два месяца привыкли.

Попривыкли, говорю, с тех пор!

Я вхожу, а женщины не стихли.

Продолжают разговор.

Женский разговор похож на дождь

обложной. Его не переждешь.

Поприслушаюсь и посижу,

а потом — без церемоний — встану.

Пошучу почтительно и рьяно,

тонкие журналы покажу.

— Шутки и болезнь боится! —

Утверждает издавна больница.

Я сижу и подаю репризы.

Боли, и печали, и капризы,

что печали? —

даже грусть-тоску

с женским смехом я перетолку.

Женский смех звончее, чем у нас,

и серебряней, и бескорыстней.

Скоро и обед, и тихий час,

а покуда, дождик светлый,

брызни!

Мать, свернувшись на боку,

трогательным сухоньким калачиком,

слушает, как я гоню тоску,

и довольна мною как рассказчиком.

Столик на колесиках привозит

испаряющийся суп,

и сестра заходит, честью просит,

говорит: — Кончайте клуб!

Отдаю гостинцы из кулька.

Получаю новые заданья.

Матери шепчу: — Пока.—

Говорю палате: — До свиданья.

Днем и ночью

Днем рассуждаешь.

Ночью мыслишь,

и годы, а не деньги, числишь,

и меришь не на свой аршин,

а на величие вершин.

Днем загоняем толки в догмы,

а ночью

поважней

итог мы

подводим,

пострашней

итог.

Он прост,

необратим,

жесток.

Минное поле

Жизнь, конечно, минное поле,

что метафора и не боле,

поле, а на нем трын-трава,

что слова, слова и слова.

Но я нá поле, а вокруг

в ящичках зеленоватых

атрибуты батальных схваток —

мины.

На расстоянии рук,

мной протянутых.

Ногу поставлю

как-нибудь не так, как хочу,

и немедленно прорастаю

взрывом

и к небесам лечу.

Я в пехоте ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→