Ace

Вытри моё лицо (Сборник рассказов)

DIAMOND ACE

"ВЫТРИ МОЁ ЛИЦО"

Сборник рассказов (2014-2016)

Сюрреализм, современная проза, контркультура

Каждому, кто решил проснуться .

НОЛЬ СОННИ

Вечность не замечает таких, как Сонни.

Она оставляет им нули и голод, отдавая

секс, наркотики и счастье прекрасным недоумкам,

которым всё равно, где и сколько вселенных они просрали.

Вечность не замечает таких, как Сонни, редуцируя

вероятность никому не нужного порядка.

   Сонни - двенадцать, но он точно знает, что вода и песок сгодятся для строительства небольшого лазарета для насекомых. Тринадцать с половиной сантиметров в длину, семь - в высоту, в ширину - девять. Пять отделений без игрушечных санитаров вымышленной лечебницы: для бабочек и перевязки крыльев, муравьёв и массажа постпетиолей и мезонотумов, крохотный инкубатор на сто двенадцать яиц, коридор вечных очередей и психиатрический корпус - три сросшиеся ганглии нуждаются в особом уходе.

   Ведь они считают и складывают.

   Видят и мыслят.

   Как Сонни и его друг - семилетний Оливер с жёлтой лопаткой в опухших ручонках:

   - Мама говорит, ты болеешь, и мне нельзя с тобой играть, - бурчит мальчуган, бесцельно выкапывая бесформенную яму. Возможно, для тех пациентов, которым не хватит докторов.

   Но Сонни молчит, отмечая семнадцать слогов в бессмысленном предложении. Зато мать Оливера высунула покрасневшую шайбу в окно серой многоэтажки, громко отлепила герпес от коричневой бутылки и наблюдает за тем, как её сынок не должен играть с больным приятелем.

   Делай, как я говорю, а не как делаю.

   Фликкер-шум. Грязно-жёлтые кусты помехами шипят за спиной, дождь усиливается, размывая перспективу и редкие деревья в сотне метров от строительной площадки. Ветер сдувает еще сухие песчинки, значит, трёх минут хватит, чтобы ливень смёл небольшой госпиталь вместе с Оливером, который вот-вот провалится в собственную могилку, усердно вырывая комья пластмассовым клинком и отбрасывая те в сторону. Руки Сонни трясутся. У него нет времени, ведь сестра уже утягивает пацана домой, чтобы тот не простыл. Она делает это молча, зная, что брат не отреагирует ни на один из приказов. Внутри мальчика остаётся только пустота и жалость.

   Внутри пустоты есть еще что-то.

   Какое-то подмножество эмоций и ярости в мыльном пузыре. Иногда Сонни хотел сломать собственные рёбра, чтобы этот пузырь наконец лопнул и разлился по прокуренному телу Миссис Мамы, срывавшей обои, исписанные рядами и суммами, непонятными ей символами, но доступными цифрами, пусть и не имеющими для неё значения.

   Миссис Мама умела считать лишь до пяти тысяч.

   Шаг - десять, двадцать, пятьдесят и сто.

   Больше всего на свете она хотела досчитать до пяти тысяч, но подчас уговаривала себя на героин, или рогипнол, или хотя бы прозак, отнимая на калькуляторе то, что Сонни мог списать внутри одной секунды, понимая: деньги нужны, чтобы их тратить, но не разумея, на что. Тем более столь крупные значения для бездарной нахлебницы, успевшей продать удачный фенотип его отцу - Мистеру Папе, работающему на фабрике. Почти миллионеру в кругах отбросов, занятых сжиганием мусора на городской свалке.

   В каждом городе есть фабрика, свалка и склад.

   Производить, хранить и избавляться.

   Они нормальные. Сжигатели мусора, упаковщики, кладовщики. Генетически выверенные, но морально изношенные. Они могут говорить и приспосабливаться, хоть и с трудом представляют солнечную систему. Насколько убедителен Господин Олдман, настолько спокойными они себя чувствуют. Правильность событий является им неизбежной. И даже если скажут, что планета - это конец, а дальше - темнота, они разольют это по всей коре головного мозга и передадут потомкам в точности до интонации Господина О.

   Мерила и нормы, эталона бюро мер и весов, Главнокомандующего Господина О.

   Новый день для Сонни - это четыре тысячи четыреста пятьдесят второй отрезок, условно поделённый на часы. Его утро - кавалькада универсальных процедур: чистка зубов, молчание, завтрак и поход в магазин с сестрой, страхующей избирательно невнимательную Миссис Маму. Глаза женщины - радар минимальных значений.

   Ведь её мечта - это пять тысяч.

   Нормальная Вирджиния держит Сонни за руку, а сама листает плейлист в поисках подходящего шоппингу саундтрека, позволяя матери спокойно выгребать дерьмо с полок. Дабы оставить в уме несколько десяток на валиум, трамадол или клоназепам, требуется особая сноровка: знание дна и его рельефа.

   Сам же Сонни идёт туда, куда его тащит сестра, смотрит по сторонам и понимает: триста шестьдесят кубических метров содержат ничто за исключением девочки с синдромом Дауна в голубой коляске. Короткие пальцы, едва приоткрытый рот, плоская переносица и тяжёлый моментальный взгляд прямо в Сонни. В запертую комнату, где признаки бьются на цифры и отклонения. Вероятность вновь увидеть эту девчушку составляет несколько тысячных процента.

   Сонни не любит округлять. Для него это не ноль.

   Но этот ноль содержит его. Да и всех. Только ноль маленького Сонни - это пять тысяч Миссис Мамы, а ноль Миссис Мамы - случайный "задув", или рак, или авария, или старость.

   Корзина наполнена самым необходимым: хлебом, фаршем из мяса птицы, оливковым маслом, десятком яиц и черным перцем. Нехитрая арифметика: вечером родители позволят себе прозак. Вычти масло - рогипнол. Но Мистер Папа вернётся раздражённым и уставшим, насиловать жену ему нисколько не захочется, потому Миссис Мама просто повиснет в отблесках суицидального либидо, прижмёт к себе голую Вирджинию и проснётся в коме, надеясь, что кто-нибудь уже оплатил её второсортного Сонни.

   Что оплатили Всех Сонни Мира с их битыми хромосомами и генами.

   Что дети больше не молчат. Не ведут себя странно и смотрят ясно. Ходят в свои грёбаные школы, встают, когда велит учитель, и прыгают в длину, получая отметки, медали и выговоры, рисуют пожарных и пишут доклады.

   Мамам снятся нормальные дети в нормальных условиях.

   Есть какое-то извращенное понимание долга в системе "семья".

   Ребёнок всем должен, как только родился.

   В частности - уважать маму с папой за то, что те его взрастили, воспитали и дали крышу над головой; терпеть их несостоятельность и сносить никчёмность; иметь крепкое здоровье, престижное образование и своих детей.

   "Эй, мне пора. Сходите на кухню, потрахайтесь и сделайте меня возможным".

   И им хватает эгоизма, чтобы выдернуть себе мяса из небытия, а потом заставить это мясо мыслить так, будто оно всем обязано.

   Детей наебали. В качестве и количестве.

   Сонни понимает, почему сестра держит его плечо, пока Миссис Мама и Мистер Папа беседуют с врачом. Это Вирджиния, заплутавшая в плеере и поисках атмосферы, не понимает, что её брат не хочет никому причинять вреда. Он уверен, пять тысяч спасут его, починят, сделают таким, каким планировали его видеть создатели. Тогда все цифры останутся сожжёнными на свалке обоями. Его друг Оливер сможет играть с ним столько, сколько пожелает. Появятся одноклассники и праздники, чужие дни рождения и обыкновенный досуг, которым обмотаны обычные здоровые сверстники, точно бумажными скрижалями своих родителей: секция каратэ, бальные танцы, математический клуб, скаутский лагерь и прочая срань, отлитая необходимостью в распорядке сотен однотипных ювенильных суток.

   Поток химер прерывают семь быстрых ударов набоек.

   Первой выбегает Миссис Мама, улыбаясь даже через ломку и выуживая из потёртого клатча заветные пять тысяч для кассира с третьего этажа. Вторым же кабинет доктора покидает бесконечно уставший Мистер Папа. Он пожимает руку эскулапа и переспрашивает:

   - Через неделю, док, всё верно? В пятницу, в семнадцать ноль-ноль?

   До Сонни донеслось лишь одобрительное то ли "да", то ли "дам".

   Не смотря на патологически изуродованное понимание долга в системе "семья", мальчик осознаёт: несовершенство родителей иногда низвергается до вынужденной благодетели. В какой-то момент голосовые связки напрягаются, лицевые мышцы сминаются в виноватую гримасу, и Сонни с трудом, шёпотом выдавливает в спину отца:

   - Спасибо.

   Это "спасибо" утопает почти беззвучным эхом в мерцающем коридоре и музыке, высокими частотами звенящей из наушников сиделки-сестры.

   Четыре тысячи четыреста шестидесятый день. Сонни не распознаёт надежд или обещаний, но узнаёт старика в белом халате, что пожимал руку отца и так обрадовал мать, прожившую неделю без препаратов. Тот обходит все девятнадцать каталок и кивает санитару.

   Ритм восьмых триолей с паузой. Шаффл.

   Блюз мягко заполняет холл, поглощая скрип коек. Одна за другой отправляются в процедурную.

   Ровно сто шестьдесят восемь часов Сонни потратил на определение слова "любовь", врезая в термин каждый из подвигов своих родителей, пожелавших спасти его: абстиненция, физический труд, экономия, терпение. Из пикселей произошедшего мальчик сложил непростую для себя картину: нет, он не ощущал того, о чём Вирджиния говорит, когда Миссис Мама приносит ей новенькие наушники; о ...