Турист

Пейзаж

наполнен пылью. Пыль в воздухе, на листьях деревьев, на кустах, на дороге и над дорогой, на редкой траве и на дне кюветов. Июльская жаркая пыль — достаточно взглянуть на нее, чтобы пересохло в глотке и заскрипели зубы. Начало июля, день — жаркий, время — около двух пополудни, место — где-то там, где не очень давно была Польша. На переднем плане пейзажа — дорога. В те времена, такую дорогу называли «шоссе»: укатанная глина с гравием. Ширина — разъехаться встречным повозкам, грузовикам — тесно: по бокам — кюветы. Сейчас пересохшая глина превращается в пыль. Сверху парит солнце, ни облачка. Глину превращает в пыль идущая по дороге

Колонна

Люди в колонне делают все возможное, чтобы пыли стало больше. Они тащатся опустив головы и загребая пыль ногами. Почти половина — босиком. В гимнастерках, счастливцы — в пилотках. В пыли можно разглядеть несколько фуражек в голове колонны. Пыль покрывает их лица целиком, включая глаза. Колонна воняет потом, кровью и дерьмом, воняет так, что трудно дышать даже в десяти шагах от нее. Поэтому, дюжина конвоиров в немецкой полевой форме старается держаться подальше. Два счастливца идут шагов на двадцать впереди, два неудачника — на полсотни метров позади колонны, такие же пыльные, как и пленные. Остальные распределились поровну справа и слева. Они стараются идти не по шоссе, а по другую сторону кювета. Когда это не получается, морщатся и матерятся сквозь зубы по-немецки. Пленные хромают рядами по шесть — восемь человек. Отставший от своего ряда проваливается сквозь следующие ряды, как в омут. Провалившиеся в конец колонны идут толпой, из которой время от времени вываливается уже упавший или еще падающий. Если ему не удается встать и догнать колонну, его догоняет конвоир, и тогда раздается выстрел. Стрелявший брезгливо кривится после грязной работы, выпивает пару глотков воды из фляжки и идет меняться местами с кем-нибудь слева или справа. Примерно раз в час, когда колонна вытягивается наполненным водой презервативом, ее останавливают, и конвоиры гонят задних вперед короткими очередями сбоку. Вот молодой промахнулся: попал пленному в спину. Он с испугом смотрит как тот сучит ногами и уходит в кусты блевать. Его старший коллега не пожалел патрона — добил и запил водой. Почти не замечающие друг друга

Пленные

не разговаривают и не стонут. Они только дышат, с каждым выдохом лишаясь еще одной капли воды. На всю колонну — всего три пары сцепились, положив друг другу руки на плечи, чтобы было легче идти. Вот одна такая пара вывалилась из последнего ряда. Левый сбросил руку правого и пытается вернуться в ряд. Правый падает. Повязки на раненых покрыты пылью и почти не видны. Кровь на сбитых ногах — тоже. Пленные настолько одинаковы, что уже не вызывают жалости. Хотя, если присмотреться, то один из них, очевидно,

Другой

Он выше и массивнее. Как он ни сутулится, это заметно. Он осматривается, пряча глаза, наблюдает происходящее вокруг. Главное — он ровно дышит с закрытым ртом. В пыльной солдатской форме, без пилотки, с забинтованной головой, босиком, грязный, но не как все, а как-то иначе. Он идет в последнем ряду, хотя мог бы идти быстрее. Если бы колонна стояла, то минут через пять — десять его «ненашесть» стала бы очевидна окружающим, но пока колонна движется — не до него. Понятно, что это и есть

ГГ[1]

который старается не смотреть в чужие глаза. Около трех ему это не удается: под ноги вываливается мальчишка в командирской гимнастерке. Вряд ли ему двадцать. Ноги уже отказали, а глаза — нет. Его глаза не только смотрят, но и видят. В лице — отчаяние. Ему не повезло: он умрет, зная, что умирает. ГГ встречается с ним взглядом, морщится, как конвоир после выстрела, наклоняется, поднимает его и просовывает правую руку ему подмышку. Конвоир слева, тот самый старший коллега, тычет ГГ автоматом в почки и неразборчиво орет что-то очевидное. ГГ приостанавливается, поворачивается к конвоиру, смотрит ему в глаза, улыбается и произносит по-немецки длинную убедительную фразу, в которой не меньше трех раз встречается «хер». Конвоир отводит автомат и ошарашенно кивает. Буксир ГГ тащит пришвартованную справа баржу в последний, потом и в предпоследний ряд колонны. Это не требует от него заметных усилий. «Баржа» вываливается в забытье, голова падает на грудь, мертвые ноги тащатся по дороге. ГГ начинает не то речь, не то песню — негромко, только для висящего на нем юноши — странный речитатив, вроде бы по-русски. У юноши забытье переходит в сон, минут через пять, не просыпаясь, он начинает сам переставлять ноги — они больше не мертвые, и он уже не висит на ГГ. Через полчаса он идет сам, опираясь на правое плечо ГГ. Они изредка обмениваются словами, ГГ зовет командира «Коля», а тот его — «Михалыч». Еще через час дорога поворачивает налево и становится виден

Лагерь

Неправильный четырехугольник на слегка подсохшем болоте огорожен колючей проволокой. Нижний и средний ряды подвешены на белых фарфоровых изоляторах, прикрученных к столбам. Невысокие вышки по углам. Несколько грузовиков выстроены в ряд со стороны ворот. В кузове одного из них трещит мотор генератора. Рядом — аккуратные палатки охраны, бочки с водой, ящики с провизией и всякой всячиной. Внутри периметра нет ничего, кроме пленных. Они сидят, лежат, некоторые на ногах. Если бы их раздеть, да море рядом — получился бы пляж в Сочи: тесно. Между кочками мокро, на кочках — сыро, болото высохло не до конца. К болотной вони добавлена человеческая. Колонну загоняют в ворота. Через полчаса, все как-то устраиваются — после негромкой ругани и нескольких стычек. Победители — на сырых кочках, остальные — между, в мокром болоте. Раненые в победители не попадают. Коля и Михалыч пристроились с краю маленькой, почти сухой полянки. Коля — на сыром, Михалыч — на мокром, сидит на коленях, как японец. Ноги — в воде: «Мне так — нормально». Михалыч снимает гимнастерку, отрывает подворотничок. Подворотничок двойной, это не просто тряпочка, когда-то бывшая белой, а узкий мешочек. Михалыч выдавливает ямку в кочке и засовывает его туда. Вынимает мокрый и грязный мешочек и ловко выворачивает на изнанку. Изнанка — абсолютно белая. Дает Коле: «соси, не бойся, грязь и зараза остались внутри». Повторяет операцию снова и снова, после третьего раза — сосут по очереди, прячась от пленных вокруг. Изнанка подворотничка теряет свою девственность, но болотная грязь не проступает сквозь ткань. Михалыч прячет вывернутый на лицо подворотничок в карман: «Стемнеет — еще попьем». Оглядывается вокруг и бормочет: «Тоже —

Социум»

Как железные опилки вокруг полюсов магнита, люди в лагере ориентированы на одну из двух больших кочек, почти полянок. И ту, и другую, занимают обутые. Коля с Михалычем приткнулись к той, что ближе к воротам. На ней тихо. На плотно лежащих пленных гимнастерки, со следами оторванных квадратиков, ромбиков и уголков. В центре шепчутся так тихо, что этот шепот кажется тенью тишины. На втором полюсе происходит броуновское движение: кого-то выпихивают, кто-то пролезает в центр. Из заметного белого шума понятно только одно, непрерывно повторяемое слово: «Сссука, ссука, сука». (Свистящие-шипящие слышны дальше.) Остальное население большей частью сидит — на корточках, по-турецки, просто на заду, вытянув ноги, на коленях — по японски, как Михалыч. Лежать и сидеть мокро. Лежат те, кто уже за гранью — без сознания, умерли, или двигаются туда без остановки. От броуновской кочки периодически отделяются бредуны. Они перемещаются по лагерю, внимательно рассматривая товарищей по несчастью. Подходят к некоторым, наклоняются. Каждый наклон приносит навар: ремень, гимнастерку, содержимое кармана. Никто не сопротивляется, грабеж происходит молча, независимо от того, сидит или лежит ограбленный. Некоторые из сидячих после ограбления ложатся. Темнеет, Коля пытается добыть еще питьевой воды из подворотничка. Один из бродячих хмырей оказывается близко и случается

Инцидент

Хмырь заметил, заинтересовался, подошел, нагнулся, увидел и попытался выхватить подворотничок из Колиных рук. В последний момент, Коля резко отшатывается, почти падает. Хмырь, поворачиваясь к нему, негромко: «Ты чего, сука, отдай!» Он оказывается в шаге от сидящего Михалыча, спиной к нему. Стоит, нагнувшись и слегка расставив в повороте ноги. Михалыч протягивает руку, берет хмыря за яйца, сжимает их и тянет вниз. Хмырь перетекает из положения стоя в положение стоя раком на коленях. Голова упирается в болото. Кричать он не может, глаза лезут на лоб, рот открывается и захлопывается, как у рыбы на кухонном столе. Михалыч, негромко: «Ползи отсюда тихо. Услышу — догоню и оторву». Отпускает промежность и хватает хмыря двумя руками за сапоги. Одним движением сдергивает их и протягивает Коле: «Надень, твой размер. Мне — малы». Коля надевает сапоги. Хмырь похож на улитку: он передвигается стоя на коленях, свернувшись в клубок, упершись мордой в болотную грязь и мелко суча ногами. Метрах в десяти заваливается на бок, колени продолжают дергаться, а хмырь начинает тихо выть. Другой хмырь, проходя мимо, наступает ему на голову и вдавливает ее в болото. Вой прекращается. Инцидент исчерпан. Примерно на два часа

Позже,

Михалыч встает и, осторожно ставя ноги между людьми, подходит к шептунам в центре полюса. Присаживается и шепчет:

— Я могу это сделать.

Плотный лысый мужик в хорошей гимнастерке и хромовых сапогах, вскидывается:

— Что тебе надо?

— У меня хороший слух. Я слышал, вы обсуждали побег. Я тоже хочу уйти с вами. Вы не знаете, как выключить ток на ограде. Я могу закоротить проводку. Прожектор тоже погаснет.

— Как ты ее тронешь, если она под током?

— Долго объяснять. Хорошо бы еще одни штаны, но обойдусь и так. И еще, со мной ра ...