В орбите войны: Записки советского корреспондента за рубежом. 1939–1945 годы

Даниил Фёдорович Краминов

В ОРБИТЕ ВОЙНЫ

Записки советского корреспондента за рубежом 1939–1945 годы

÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷

Глава первая

1

Поздней осенью 1938 года меня вызвали из Омска, где я работал корреспондентом «Известий», в Москву. В сером кубическом здании редакции на Пушкинской площади меня приняла К.Т. Чемыхина, «ведавшая кадрами», и, смущённо вспыхивая — она всегда краснела, когда говорила неприятное, — объявила, что меня не утвердили собственным корреспондентом газеты по Омской области, хотя я был им уже два года. Было решено, что собкоррами должны быть члены партии, а я ещё состоял в комсомоле.

— Но мы не хотим терять вас, — заверила меня Чемыхина. — Нам нужен сотрудник в иностранный отдел. Вы ведь раньше были, кажется, связаны в какой-то мере с зарубежными делами?

— Не очень и недолго.

— А точнее?

До поездки корреспондентом «Известий» в Сибирь я около года работал ответственным секретарём журнала «Интернационал молодёжи», который издавался Исполкомом КИМ, а в последние студенческие годы — в иностранном отделе «Ленинградской правды».

— Какой язык знаете?

— Немецкий немного. И английский совсем слабо.

— Точнее! Точнее!

Английским я занимался в Ленинградском институте истории, философии, литературы несколько лет назад, а немецким — в средней школе. Но как-то на лекции, ещё на первом курсе института, бросил реплику на немецком языке; профессор удивлённо замолк и спросил по-немецки:

— Вы говорите по-немецки?

Хвастун в студенте силён, и я также по-немецки ответил:

— Конечно!

Несколько дней спустя меня вызвали в Василеостровский райком комсомола и — как я ни клялся, что не знаю ничего, кроме пары ходовых фраз, — вынесли решение направить работать среди немцев, которых тогда было в Ленинграде много: в кризисные годы германские безработные приехали к нам. Меня тут же послали в горком партии, обязав явиться к человеку, отвечающему за политическую работу с немцами. Им оказался тот самый профессор, перед которым я так неумно похвастал. Я попробовал повторить свои клятвы, но он не стал даже слушать и выделил мне дом № 3 по Детской улице, почти на окраине Васильевского острова, где жили немецкие рабочие.

— Будешь помогать им знакомиться с нашей жизнью, — сказал профессор.

Среди немцев было много коммунистов и социал-демократов; они отнеслись к плохоговорящему на их языке студенту с великодушием людей, видящих слабости других, готовых скрыть их и помочь. Но студенту пришлось всерьёз заняться немецким языком. Через год он не только говорил, но и писал по-немецки. Свою журналистскую практику я проходил в газете для немецких рабочих «Роте цайтунг». И хотя её редактор, венгерский политэмигрант-коммунист, находил мой немецкий язык «варварским», он всё же дал ему в своей характеристике похвальную оценку.

— А что вы делали в «Ленинградской правде?»

Эта газета давала в те времена много зарубежной информации и даже имела своих корреспондентов — местных коммунистов — в основных столицах Европы. Прямая авиационная линия связывала Ленинград с Берлином, редакция в тот же день получала германские газеты, а также бюллетень Коминтерна «Интернационале прессе корреспонденц» — «Инпрекорр», который печатался на особой тонкой бумаге. Мне полагалось читать эти газеты и бюллетень, выбирать интересные сообщения и статьи, переводить или писать на их основе заметки.

— Ну это, примерно, то, чем вам придётся заниматься в нашем иностранном отделе, — заключила Чемыхина, выслушав мой рассказ.

Намерение редакции не обрадовало меня: не хотелось менять живую, подвижную и интересную работу корреспондента на чтение чужих газет. Да и редакционные друзья уговаривали не расставаться с «творческой работой» (в иностранном отделе они ничего творческого не видели).

— Нельзя собкорром — становись спецкорром, — убеждал заведующий корреспондентской сетью Сергей Галышев, погибший три года спустя в осаждённом Севастополе.

Несколько моих очерков-подвалов появились на страницах «Известий», и даже «маститые известинцы» — Т. Тэсс, Е. Кригер, К. Тараданкин — уже одобрительно похлопывали меня по плечу и благословляли на «очеркистскую стезю». Руководитель одного из отделов, который печатал меня чаще других, отправился к заместителю главного редактора Я.Г. Селиху (редактора в газете не было уже несколько лет) с просьбой «не губить» молодого журналиста. Селих решительно отрезал:

— Он нужен в иностранном отделе. Пусть поскорее находит себе замену в Омске и перебирается в Москву…

В Москву я приехал за несколько дней до нового — 1939 — года. В столице была оттепель, моросил дождь, прохожие жались к мокрым стенам домов, спасаясь от грязной воды, которую разбрызгивали мчавшиеся машины. Человеку, прожившему несколько лет в Сибири, с её крепкими, но сухими морозами, это было невыносимо, и я очень жалел, что позволил уговорить себя сменить Омск на Москву.

И работа, с которой я познакомился в первые дни нового года, не очень пришлась по душе. Заведующий иностранным отделом Ф.И. Шпигель поручил мне заниматься Германией и немецкой прессой вообще (газеты на немецком языке выходили в столицах почти всех стран Восточной и Юго-Восточной Европы). Я должен был помогать Л. Кайт, которая долгое время была корреспондентом «Известий» в Берлине. Хотя удостоверение иностранного корресподента и советский паспорт избавили её от жёстких репрессий, каким нацисты подвергли германских евреев, Кайт, вышедшая из их среды и тесно связанная с ними, была потрясена чудовищным обращением с близкими или хорошо знакомыми ей людьми. Неожиданное и необъяснимое превращение сентиментальных, вежливых, законобоязненных и любящих порядок бюргеров в кровожадных садистов, погромщиков и грабителей раздавило и парализовало её, и она не могла прийти в себя, даже оказавшись в Москве, под защитой своей новой родины.

Чувство враждебности, какое испытывали все советские люди к фашистскому режиму, беспощадно подавлявшему прогрессивные народные силы внутри Германии и проводившему наглую агрессивную, прежде всего, антисоветскую политику за её пределами, мало способствовало желанию получше познакомиться с жизнью страны, повседневно следить за действиями её правительства. Тем более что и возможности такого ознакомления были весьма ограничены.

Помимо служебного вестника ТАСС, очень скромного по объёму, и записи сообщений, которые передавались иностранными телеграфными агентствами по радио, источниками нашей информации были зарубежные газеты. Получая наиболее важные издания воздушной почтой, а другие — обычной, международники старательно изучали их, составляли по ним обзоры, писали статьи, «собинфы», то есть собственные информации, и делали многочисленные выписки, рассчитывая использовать их в близком, отдалённом или совсем далёком будущем. У моего соседа по комнате, обозревателя по Западной Европе А. Яновского этими выписками были забиты ящики стола и несколько продолговатых картонных коробок на подоконнике и в шкафу. Показав мне в один из первых дней свои ящики и картонки, он назидательно объявил:

— Хочешь быть хорошим международником — делай выписки и копи.

Человеку, только что переведённому в иностранный отдел, было не совсем ясно, какие выписки делать и как много надо копить, чтобы стать «хорошим международником».

— Выписывай всё, что покажется интересным, — посоветовал Яновский. — Это же — кирпичики, из которых потом будешь складывать статьи, а может быть, и книги.

— Даже книги?

— Да, и книги. — Помолчав, Яновский уточнил — Конечно, одни выписки книгу не сделают, но и без них книги не напишешь.

— В Омске, а до того в Чите, я вёл, хоть и не очень регулярно, дневник, — признался я. — Но там я записывал встречи и разговоры с людьми.

— Дневник и выписки хорошо дополняют друг друга, — сказал мой многоопытный сосед. — Только трудное это дело — вести дневник постоянно. Я много раз начинал, но вскоре бросал, потом снова начинал и опять бросал…

Новоиспечённому «международнику» захотелось превзойти своего знающего уже известного соседа хотя бы в этом: я дал себе слово не только делать выписки, без которых действительно нельзя обойтись, но и вести дневник, записывая по горячим следам, вернее, по последним сообщениям, суть событий, важных международных актов, правительственных заявлений, речей, просто интересные факты и даже наиболее яркие, образные выражения. К сожалению, я нарушал своё слово почти так же часто, как заядлые курильщики нарушают клятвы бросить курить: вёл дневник, пока хватало терпения, бросал и снова брался за него, чтобы какое-то время спустя снова бросить, а затем возобновить записи. Часто сами события заставляли браться за перо и доставать толстую общую тетрадь, лежавшую в большом ящике моего стола, а речи и заявления обязывали делать торопливые выписки на квадратах тонкого картона или бумаги, которые постепенно заполняли другие ящики.

И хотя область моих интересов была чётко очерчена — Германия с уже захваченной ею Австрией — в Берлине переименовали страну в Остмарк — и Юго-Восточная Европа, — я старался улавливать и записывать всё, что касалось действий Германии не только в этом районе, но и в других направлениях. Берлин стал эпицентром международных потрясений, волны которых расходились, хотя и неравномерно, по всей Европе, а также вызывали политические колебания разной силы и за её пределами. Обильная информация, какая публиковалась в многочисленных и многостраничных германских газетах, а та ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→