Саранча
4%

Читать онлайн "Саранча"

Автор Биляна Срблянович

Эта замечательно правдивая история о людях, находящихся в сложных семейных и любовных взаимоотношениях. В одной из ремарок Срблянович пишет: «Все персонажи постоянно едят», поэтому зал ресторана с живой джазовой музыкой знаменитого трио Евгения Борца — лучшее место действия. Впрочем, персонажи, как и положено саранче, с удовольствием едят и друг друга, так что наблюдать за ними интересно. Тем более, что финал у этой истории, с легким мистическим привкусом, довольно необычный и даже загадочный.
«Я часто слышу о „новой драматургии“, так вот, на мой взгляд, пьеса „Саранча“ прекрасный, живой образец этой самой „новой драматургии“, только предстающей не в виде выхолощенной мрачной фантазии, а как очень жизненный и художественно точный слепок с повседневности. Не случайно „Саранча“ — самая популярная пьеса известного сербского драматурга Биляны Срблянович, удостоенной многочисленных европейских театральных премий».
— Режиссер спектакля Роман Козак

Биляна Срблянович

Саранча

Биљана Србљановић: Скакавци (2005)

Перевод с сербского Ларисы Савельевой

Действующие лица:

Надежда,

Милан,

Дада,

Фредди,

Алегра,

Жанна,

Максим, Макс,

Г-н Игнятович, академик, отец Милана

Г-н Йович, никто и ничто, отец Фредди и Дады

Г-н Симич, никто и ничто, никто никому

Г-жа Петрович, мама Жанны

Эта история из двух частей, первая происходит в самом начале лета, вторая — в самом конце. Все герои очень стары, особенно самые младшие. Действие разыгрывается в самых разных пространствах, они подробно описаны, но это не следует понимать буквально. Все постоянно что-то едят, и везде постоянно идет дождь.

Первая часть

1.

Наполненный дымом, шумный популярный ресторан. Печальный свет желтых лампочек, запах пережаренного масла впитывается в одежду, в кожу, проникает в ноздри. Июнь месяц, люди бы охотнее сидели на террасе, снаружи, но опять идет дождь. Внутри влажно, еда тяжелая и дорогая, тем не менее, ресторан всегда переполнен, открыт до поздней ночи. Его невероятной популярности в особенности способствует тот факт, что каким бы негодяем вы ни были, за соседними столиками обязательно найдется кто-нибудь, кто еще хуже.

За столом сидят Надежда и Максим. Максим, Макс, мужчина с тщательно уложенными волосами, поднимает бокал домашнего вина, приветствуя воображаемого неприятеля где-то там, за другим столом, вне нашего поля зрения. Максу пятьдесят пять лет, выглядит он великолепно. Это и не удивительно, потому что он много и постоянно работает над собой. Загорелый, всегда с легким макияжем, подкрашенные волосы выглядят очень естественно, стройный, с прекрасно развитым телом — тот, кому он не кажется смешным, сочтет, что он выглядит хорошо. Единственный его недостаток — плохие зубы, испорченные собственные заменены одинаковыми кусочками фарфора, слишком одинаковыми и слишком белыми, к тому же они и как бы на размер больше, чем следовало бы. Челюсти Макса это грустный рассказ, это история мужчины с указанием точного возраста и социального статуса родителей, которые в детстве никогда не водили его к зубному врачу. Макс вам расскажет, если вы с ним достаточно близки и если в разговоре это окажется кстати, что зубы у него плохие от рождения и что в этом виновата генетика, а не его гигиенические навыки, что они всегда были мягкими как сыр или крошились как мел, точно так же как и зубы его отца и деда. В том, что ни дед отца, ни самого деда никто из родных не водил к зубному, возможно и кроется причина такой генетики, но, тем не менее, дела это не меняет. У Максима всю жизнь болят зубы, даже и сейчас, когда собственных у него почти и не осталось. Ну, хватит о Максе. А Надежда пусть представится сама.

Надежда. Кто это там?

Макс и Надежда над своими тарелками, Макс уже закончил есть, Надежда еще не добралась и до половины. Макс деланно равнодушно оглядывается.

Макс. Какой-то болван. Что-то вы плохо едите. Не нравится?

Надежда все время смотрит куда-то мимо Макса, разглядывает посетителей ресторана, наблюдает за тем, что едят, пьют и делают другие. Лишь время от времени она отправляет в рот небольшой кусочек.

Надежда. Напротив, бифштекс просто отличный.

Макс незаметно поглядывает на часы.

Макс. Но вам не нравится. Скажите, не стесняйтесь.

Надежда переключает внимание на свою тарелку. Макс смотрит на нее так, что она теперь просто вынуждена есть. Кладет в рот кусок мяса и медленно жует.

Макс. Ваше мясо совершенно остыло. Выглядит как подошва. Может быть, заказать вам что-нибудь другое? (Поднимает руку, надеясь привлечь внимание официанта.)

Надежда. Нет, нет, не нужно…

Официант так и не появляется. Он не появляется вообще никогда. Дело в том, что здесь нет второстепенных героев. Надежда останавливает Максима.

Надежда. Не надо. Все в порядке. Вот, смотри, я ем.

Надежда отправляет в рот большой кусок мяса. Жует. У Макса от одного только взгляда на Надежду начинают болеть зубы.

Макс. Это вредно для десен. Что касается меня, то вы вообще не обязаны съесть все. Я вам не…

Надежда. Отец?

Макс. И не отец. Но я хотел сказать — я вам здесь не надзиратель.

Надежда. Я пошутила. (Смеется. Она всегда смеется собственным шуткам.)

Макс. А, вот так, значит?

Надежда. Знаешь что, я вообще не знаю, действительно ли мне смешно, или я просто нервничаю.

Максу это безразлично. У него в этот момент болит десна и его интересует только это.

Макс. Не знаю.

Надежда. Вообще-то отца у меня нет. Он умер, когда я была маленькой. Знаешь, ты немного напоминаешь его.

Макс. Опять шутка?

Надежда. Тебе не смешно?

Надежде смешно. Максу нисколько.

Макс. Исключительно.

Надежда. Не беспокойся, матери у меня тоже нет. Просто имей в виду, я не ищу в тебе ни его, ни ее… Людям свойственно все упрощать.

Макс. А вам усложнять?

Надежда. Да, мы очень усложняем.

Макс вообще не вдавался бы в эти детали. Он охлаждает руку на бочонке со льдом, потом прикладывает ее к щеке, чтобы охладить зубы.

Надежда. Возьми что-нибудь на десерт. Чтобы не сидеть без дела, дожидаясь меня.

Макс морщится.

Макс. Я не ем сладкое.

Надежда. Из-за зубов?

Макс. Из-за фигуры.

Надежда. Я на это не обращаю внимания.

И напрасно. На Надежде все просто трещит по швам.

Макс. В этом нет необходимости.

Надежда. А тебе приходится. В твои годы можно в один момент поправиться.

Макс (не готов к такому повороту разговора). В мои годы?

Надежда. Кажется, я тебя обидела, да?

Макс. Нет, нисколько.

Надежда. Вижу, я тебя обидела. Но я тебе вот что скажу — для своих лет ты выглядишь отлично. Действительно, на все сто процентов. Почти.

Макс. Почти?

Надежда. Ну, зубы и волосы. И вообще…

Макс (прерывает ее). Надежда… Надежда, правильно? (Надежда кивает головой.) Нет необходимости вдаваться в детали.

Надежда. Так ты же сам спросил.

Макс. Нет, я не спрашивал. Я прекрасно знаю, сколько мне лет. И вовсе не ждал от вас, чтобы вы мне открыли на это глаза. Кроме того, с формальной точки зрения, и вы не так чтобы совсем молоды. Вам ведь около…

Надежда. Тридцать пять.

Макс. Вот. Кто бы подумал.

Надежда. Никто, знаю. Моя бабушка все время говорит, что я со дня первой менструации совсем не изменилась. Можно подумать и что я несовершеннолетняя, и что у меня есть ребенок, который уже в гимназию ходит.

Макс. И что же, есть?

Надежда. Нет. У меня никого нет.

Макс. У вас есть бабушка.

Надежда. На самом деле и ее нет.

Макс. А-а, и она умерла?

Надежда. Нет, не умерла. Что?

Макс замолкает. Все это в сущности его совершенно не интересует. Поэтому он циничен.

Макс. Вы действительно все усложняете. Но, к счастью, хорошо выглядите. Удивительно, что у вас никого нет, как вы говорите.

Надежда. От цинизма могут разболеться зубы. Даже те, которых у вас нет.

Макс. Это гланды.

Надежда. Это зубы. И это оттого, что ты злобный. Попробуй быть любезным. И сразу убедишься, что все тут же пройдет.

Макс. Эта мудрость, видимо, также от бабушки?

Надежда (продолжает, словно не слышит его). Я знаю, что блестяще я не выгляжу. Я не толстая, но… полная. Кроме того, я мягкая. Кто-то однажды сказал мне, что я похожа на подушечку… И это сказала не бабушка.

Макс. Я ничего такого не говорил.

Надежда. Тем не менее, мне совершенно ясно, что для некоторых мужчин я могу быть невероятно привлекательной. Для таких, которые любят спать с женщинами, с которыми предпочитают не показываться на люди. Что касается меня, то я люблю появляться там, куда меня не могут брать с собой те, с которыми я люблю спать. Такова жизнь.

Макс (его трогает Надеждина искренность). Ну, и… тебе здесь нравится?

Надежда. Нравится. И спасибо тебе, что ты, в конце концов, перешел на «ты».

Макс искренне улыбается.

Надежда. Больше не болит?

Макс. Я принял обезболивающее. Начало действовать.

Надежда. Хорошо. Пусть будет так.

Макс. Я немного старомоден, да? Для моих лет это нормально. Потому что мы не очень-то и знакомы.

Надежда. Но мы были на пути к этому. Совсем недавно, в машине…

Макс. Пожалуйста, тише. Меня здесь все знают.

Максу снова становится неприятно. Он вжимается в стул, на котором сидит. Надежда несколько тише все-таки продолжает.

Надежда. Если хочешь, можем потом ко мне.

Макс. Не стоит. Поздно уже.

Надежда. Это от обезболивающего. От него мужчина вообще может стать импотентом.

Это было ошибкой Надежды. Макс снова озлобляется.

Макс. Границы твоих познаний фактически не существуют, не так ли? Просто невозможно поверить, что ты на самом деле просто обычная гримерша.

Надежда. Я в школе плохо училась.

Макс. Кто бы мог подумать.

К Максу, оттого, что он нервничает, снова возвращается боль. Он прикладывает руку к щеке.

Надежда. Опять болит? Я же говорила…

Макс тут же убирает руку, решив, что перед этой женщиной он больше не покажет никаких признаков того, что выведен из равновесия.

Макс. И, кроме того, имей в виду, что мой дедушка обращался к моей бабушке на «вы» даже после пятидесяти лет брака.

Надежда. Это очень странно.

Макс. Да. Так и было когда-то. Когда существовал хоть какой-то порядок.

Надежда. А у твоего деда машина была?

Макс. Разумеется была, еще до войны. И машина, и шофер.

Надежда. Значит твой дедушка твоей бабушке в машине на «вы» предлагал…

Максим прерывает ее прежде, чем она успевает закончить фразу. Надежда смеется.

Макс. Хватит. Прекрати, прошу тебя.

Надежда. Так я же просто шучу.

Макс. А вот мне, представь себе, не смешно.

Надежда. Хорошо. Не сердись.

Макс. Мы, детка, из другого мира.

Надежда (искренне расстроилась. Кладет вилку, отодвигает от себя тарелку.) Знаю! Знаю. Хочешь, давай пойдем?

Максу как будто бы жаль.

Макс. Я не это имел в виду. Я хотел сказать, что мы другое поколение. Мне на пятнадцать лет больше, чем тебе…

Надежда. На двадцать.

Макс. На двадцать. Хорошо, на двадцать… Ты и это знаешь?

Надежда. Нашла в Интернете.

Макс. В Интернете все есть.

Надежда. Ты действительно отлично выглядишь. Если бы спросили мое мнение, я вообще не стала бы тебя гримировать.

Макс. Дело не в возрасте. Дело в профессионализме. Я, если так можно выразиться, медийное лицо. Те немногие люди, которые смотрят мою программу, вправе ждать от меня и определенного имиджа!

Надежда. Ха, а раз их немного, какая тебе разница?

Макс. То есть как? Мою передачу смотрит одна целая, восемь десятых миллиона человек. Еженедельно.

Надежда. Ого!

Макс. И ты считаешь, что это немного?

Надежда. Я — нет, это ты. Ты так сказал.

Макс. Это я иронически. Я думаю, ты знаешь, кто я?

Надежда молча смотрит на него, а Макс просто не знает, с чего начать.

Макс. Я… я икона тележурналистики. Мое влияние таково, что я могу, например, отправить в отставку главу правительства. Если захочу. Я могу это, понимаешь?

Надежда. Хорошо. Теперь понимаю. Я не смотрю ТВ. А зачем тебе его сменять? Он что… чем-то не годится?

Макс. Да не в нем дело, он лично не важен… А ты вообще, представляешь себе, кто это такой глава правительства? (Надежда пожимает плечами.) Я тебе это привожу как пример. Это пример того, какова сила того массмедиа, где ты работаешь.

Надежда. Я просто гримирую.

Макс. Ладно, сейчас ты гримируешь. Так начинают. Потом ты можешь продвигаться. Если тебя кто-нибудь порекомендует. Если тебя заметят. Ты могла бы читать новости, например.

Надежда. Читать новости? Да это работа для дурочек.

Макс. А гримировать — для умных?

Надежда ничего не отвечает.

Макс. У тебя же, наверное, есть какие-то амбиции?

Надежда. Есть. Я хотела бы… заботиться о ком-нибудь.

Макс. А, это. Ты бы хотела выйти замуж?

Надежда. На самом деле, нет. Для этого я уже старая.

Макс улыбается. Искренне.

Макс. Старая? Ты — старая?

Надежда. Старая дева.

Макс. Кто тебе такое сказал?! Нет, нет, беру вопрос обратно, я знаю, кто! Бабушка…?

Надежда. Никто мне такого не говорил. Просто я такой себя чувствую. Старой.

Макс смеется. Берет Надежду за руку.

Макс. Душа моя, если ты чувствуешь себя старой, что же мне тогда говорить?

Макс смотрит на Надежду с какой-то нежностью, которую и сам не мог бы объяснить. Говоря упрощенно, есть что-то особенно в их разнице в возрасте, в его потребности защитить ее.

Надежда. Макс, знаешь что… Мне так нравится, когда ты говоришь мне «душа моя».

Как бы то ни было, Макс вдруг становится нежным. Одна слезинка, то ли от смеха, то ли от прилива эмоций, скатывается из-под ресниц его левого глаза.

Макс. Душа моя.

Макс вытирает глаза. Надежда смотрит на него почти влюблено. А потом говорит.

Надежда. У тебя ресницы размазались.

Надежда мочит кончик салфетки в бокале с водой. Вытирает его.

Макс. Забыл снять… Хорошо. Хватит.

Надежда. Еще здесь немного…

Макс хватает Надежду за руку. Отводит ее.

Макс. Я же сказал, хватит. (Сейчас снова никто не улыбается. И опять обстановка натянутая. Макс смотрит куда-то вдаль, пытается подозвать официанта.) Три официанта на столько столов. И один из них слепой! Просто непонятно, как их подозвать. Если увидишь его, просигнализируй. Хотелось бы расплатиться.

Надежда оглядывается. Смотрит по сторонам.

Макс. Не настолько срочно. Просто, если вдруг увидишь…

Надежда. Не вижу официанта, но вон тот человек смотрит на тебя не отрываясь.

Макс (не оборачивается. Отпивает немного вина, сидит с важным видом). На меня все смотрят.

Надежда. Этот смотрит очень упорно.

Макс. Могу себе представить.

Надежда. Обернись. Может, ты его знаешь.

Макс. Меня это не интересует. (Макс все-таки оглядывается.) А, этот. (Поднимает брови и кивает головой кому-то там. И, как и в каждой заставке к своим передачам, он в знак приветствия поднимает бокал с вином. Улыбаясь, цедит сквозь зубы, обращаясь к Надежде.) Стукач.

Надежда. Он?

Макс. Работает на полицию. Говно.

Надежда. А почему ты его поприветствовал, если он говно?

Макс. Знаешь, я и сам задаю себе этот вопрос.

Надежда. Потому что он родственник твоей жены?

Макс. Откуда ты знаешь?

Надежда. Он сейчас сам это сказал. Тому, кто сидит рядом с ним.

Макс изумленно поворачивается. Смотрит на родственника своей жены.

Надежда. Он не громко сказал. Только ему. (Поясняет.) Я умею читать по губам.

Макс. Правда?

Надежда (кивает головой). А это, про жену, я и сама знала.

Макс. И это есть в Интернете?

Их «выход в свет» превращается в сущее наказание.

Надежда. Мне безразлично. Это твое дело.

Оба молчат.

Макс. Ты действительно умеешь читать по губам?

Надежда, довольная, кивает головой.

Надежда. Это не так уж трудно.

Макс. Вот, видишь, ты еще что-то умеешь. Не только гримировать.

Надежда. Сказать тебе, о чем они говорят?

К Максу постепенно возвращается присутствие духа.

Макс. Почему бы и нет. Давай!

Надежда смотрит в направлении полицейского говна. Концентрируется и воспроизводит.

Надежда. Завтра они собираются арестовать директора почтового ведомства. За уклонение от уплаты налогов.

Макс. Издеваешься?

Надежда. Я-то здесь при чем? Это сказало говно.

Макс (оборачивается и смотрит на стукача). Ты уверена?

Надежда. Только что сказал. Я прекрасно видела.

Макс достает мобильный телефон из кармана пиджака. Набирает какой-то номер, он очень доволен собой, ждет, когда установится связь.

Макс. Надежда, с тобой шутки плохи. Действительно. Ну-ка, сообщи еще что-нибудь. (Макс говорит в трубку.) Алло, это я. Слушай, проверь мне вот что…

Затемнение

2.

Холл какого-то большого и важного учреждения, мраморные колонны, мраморные стены, мраморный пол, облицованный мрамором вход, а где-то там, вне нашей видимости, множество больших дверей, повсюду двери и двери, которые с трудом открываются и всегда с грохотом закрываются. Милисав Симич, промокший старик, худой и высокий, в намокшем плаще, от которого идет пар, сидит на одном из маленьких деревянных стульев и держит под мышкой дешевую папку из кожзаменителя. Возле него нервозно прохаживается Милан, бывший его студент, в настоящее время шофер своего отца, то обстоятельство, что у него есть высшее образование, не значит, что у него есть и соответствующая работа. Симич, жмущийся на стуле, словно пытается уполовинить, спрятаться в свой скелет, собственные метр и девяносто сантиметров. Милан все время прохаживается и говорит, прохаживается и говорит.

Милан. Мой отец играет в лото. Уже тридцать пять лет, ежедневно. Тридцать пять лет мой отец каждое утро встает первым, первым умывается, первым бреется, варит себе кофе, раскуривает трубку и усаживается за кухонный стол. И начинается: он распределяет цифры, разрабатывает системы, угадывает, предполагает, ищет комбинацию, которая выиграет. Мой отец уже тридцать пять лет ежедневно пытается что-то выиграть.

Где-то, в глубине какого-то коридора, медленно, со скрипом открывается какая-то дверь. Милисав Симич вскакивает, но не делает ни шага с места. Он остается стоять возле стула, прислушивается как испуганный пес. Он слушает звук шагов, мужские подошвы словно отбивают чечетку по мрамору, шаги приближаются, потом удаляются, дверь с грохотом захлопывается.

Милан. Еще рано.

Симич разочарованно садится. Милан делает паузу. Мы думаем, что он будет молчать. А он продолжает.

Милан. Мой отец каждое утро, уже тридцать пять лет, выбирает какую-то важную цифру, а потом выстраивает вокруг нее какую-то систему. Он играет на даты, дни рождений, годовщины великих битв, менее великих сражений, покушений, государственных переворотов, никому не известных войн, играет на количество букв в именах выдающихся людей, исторических личностей или родственников, друзей, королей, соседей, писателей, всех своих предков.

Симич резко приподнимается со стула, прислушивается, он похож на огромную тощую мышь, кажется, что у него подрагивают кончик носа и ушей, он пытается услышать что-то, что услышать невозможно.

Милан. Еще ничего. Рано.

Симич смотрит на Милана, не решаясь что-нибудь сказать ему. Милан садится, точнее, плюхается на стул, стоящий рядом со стулом Симича.

Милан. Мой отец уже тридцать пять лет, каждый день своей жизни, у каждого встречного просит назвать ему какую-нибудь цифру. У каждого, абсолютно каждого. (Милан печально добавляет.) У каждого, кроме меня.

Симич смотрит на сидящего рядом молодого человека, но фактически он его не видит. Потому что Симич ждет, сосредоточенно ждет, губы его пересохли, побелели, в уголках засохла слюна, от нервного напряжения он не может ни говорить, ни глотать. Он, может быть, и хотел что-нибудь сказать Милану, если бы мог и если бы знал что. Дверь в глубинах коридора открывается и тут же с грохотом закрывается. Симич вскакивает, из его папки вываливается несколько книг, но шанс, что случится что-то новое, уже исчез. Милан собирает книги, Симич просто стоит, сконфуженный своей нервозностью, а еще больше слабостью рефлексов, потеряв здравый смысл от неизвестности, он взмок, он хочет пить и он не желает сдаваться. Милан собрал все книги.

Милан. Почему вы не разденетесь? Неужели не жарко? Дождь давно кончился, на улице почти тридцать градусов.

Симич слушает и ничего не понимает.

Милан. Давайте, снимайте плащ. Вам плохо станет.

Профессор Симич как ребенок послушно снимает плащ. Он остается в парадном костюме, накрахмаленной рубашке, с галстуком, завязанным мертвым узлом.

Милан. Парадный костюм? Тот самый? (Подмигивает старику.) И у моего отца такой есть. В верхнем ящике его письменного стола, в синей папке, у него лежит инструкция насчет его похорон. Фотография для некролога, список выступающих, список тех, кого приглашать, а кого нет. Там же записано и какой костюм. Точно такой же. Он у него самый лучший.

Симич осматривает свой похоронный костюм. Поправляет лацканы.

Милан. Нужно набраться терпения. Поверьте мне, это всегда тянется долго. В это время года, когда готовится ежегодное собрание, они совещаются часами. Рассматривают предложения, обсуждают имена и заслуги, и так до умопомрачения. Садитесь.

Симич садится. Точнее, тело Симича соглашается сесть. Сам же Симич, лично, остается стоять. Милан возвращает ему книги, он просто кладет их Симичу на колени.

Милан. Не волнуйтесь. Я это наблюдаю уже годами. Если мой отец за кого-то просит, то его непременно принимают. Просто это всегда происходит таким образом.

Губы Симича в конце концов искривляются в улыбке. Точнее искривляется лицо, а губы только слегка вздрагивают. Но Милан знает этого человека, друга своего отца, которому все они в жизни многим обязаны, поэтому ему известно, что это и есть его настоящая улыбка.

Милан даже немного растроган.

Милан. А что это у вас…? (рассматривает названия книг на коленях Симича. Читает.) «История права у иллиров», профессор Милисав Симич. Так это ваше?! (Симич кивает.)Я и не знал, что у иллиров была правовая система…

Симич. Да в сущности-то ее и не было.

Все-таки Симич раскололся. Заговорил в конце концов! Просто не выдержал. Но Милана это особенно не взволновало, он хорошо знает этот хрипловатый голос. Ему интереснее дальше рассматривать книги.

Милан. Посмотрим, что тут еще у вас… «Государство и государственность», Милан Симич, опять у иллиров?

Симич. Нет.

Милан. Знаю, вспомнил. Это был учебник, да?

Симич. Рекомендуемая литература.

Милан (читает дальше.) «Сны и бессонье», стихотворения! «Бессонье», я и не знал, что есть такое слово…

С Симича уже хватит. Он берет книги и прячет их в папку.

Милан. Так вы, профессор, и стихи пишете?

Симич снова не отвечает. Он свое сказал. Больше говорить не хочет.

Милан. И мой отец пишет стихи, вы об этом наверняка знаете. Кучу стихов написал, несколько сборников, не меньше пяти. А то и десять. И каждое стихотворение кому-нибудь посвящает — королю, матери, покойной жене — моей маме, своему врачу, Достоевскому. Потом еще одному родственнику, который погиб на войне, потом детям всего мира, природе, солнцу… в общем, всем. Всем кроме меня. Мой отец уже тридцать пять лет пишет стихи, но ни одного, ни одного никогда не посвятил мне.

Тут наконец замолкает и Милан. Симичу жаль своего самого плохого студента, ему грустно видеть, во что тот превратился. Через некоторое время Симич произносит.

Симич. Милан, мальчик, почему вы не работаете?

Милан. Так я же на пенсии. Разве папа вам не сказал?

Симич. Как на пенсии?! Сколько же вам лет?

Милан. Тридцать пять. Пенсия по инвалидности.

Симич. Но ведь вы не инвалид?!

Милан. У силовиков такое правило.

Симич. Бог знает что! А зачем вы вообще пошли в полицию? Кому же как не вам было работать по специальности!

Милан. Как я буду работать? А кто тогда позаботится об отце?

Симич. Не такой уж он беспомощный. Вы же юрист, а не шофер.

Милан. Нет, нет. Мой отец не может без помощи.

Симич. Почему это не может? Он даже младше меня.

Милан. Кроме того, я и не шофер. Просто я его иногда вожу. И жду. Если у меня есть время и если я не делаю что-нибудь другое.

Симич. Об этом я вас и спрашиваю, Милан. Почему вы не делаете что-нибудь другое?

В этот момент совсем близко открывается какая-то тяжелая дверь, совсем близко. Слышен старческий шум — много мужских голосов, взрывные согласные под которыми трещат вставные челюсти, покашливание, предвещающее рак легких, поспешные шаги в сторону туалета и обратно, приглушенные восклицания и изредка солидный, достойный тон. Шаги приближаются, среди них выделяется пара английских подошв, позвякивают металлические подковки, Симич и Милан уже на ногах.

Милан. Это они.

Едва он произнес это, как мимо них поспешно, но с важностью, не останавливаясь, проходит Академик Игнятович. Мимоходом бросает Милану.

Игнятович. Поехали.

Милан спешит за отцом. Симича никто не зовет. Милан обгоняет отца, придерживает перед ним входную дверь. Симич, остолбенев, кислым голосом произносит.

Симич. Павел…

Академик Игнятович оборачивается, неправдоподобно изображает удивление, притворяется, что не заметил друга, который несколько часов прождал его в холле, но притворяется умышленно неправдоподобно, чтобы всем было ясно, что он притворяется, да, он хочет, чтобы всем было ясно, что он притворяется.

Симич. Павел! А я?

Игнятович. А, ты еще здесь? Слушай, на этот раз ничего не вышло. Они тебя не поддержали, это все, что я могу сказать. Очень трудно. Много кандидатов.

Вполне возможно, что в этот момент Симич, вот так, на ногах, пережил небольшое кровоизлияние в мозг. Во всяком случае, похоже на это.

Игнятович. За тебя, брат, никто не проголосовал! А я воздержался. Чтобы не оказывать давления.

Симич жив, он двигается. Делает шаг вперед, в сторону друга, как-то угрожающе, потом замирает на месте.

Игнятович. Да что с тобой, что ты на меня так смотришь. Это же не конец света! Время есть, попытаешься в следующем году опять.

Академик Игнятович снова начинает движение в сторону выхода, оставляет Симича за спиной.

Игнятович. Послушай, это же академия, государственный институт самого высокого уровня, а не районная управа! Многие успели умереть в ожидании приема, а ты так…

Симич продолжает стоять на месте, Игнятовичи, отец и сын, уже почти вышли. В дверях академик оборачивается и бросает своему другу.

Игнятович. Эй, Милисав!

Симич (почти подбегает, как жалкая собачонка). Да?

Игнятович. Послушай, будь добр, назови какую-нибудь цифру?

Затемнение

3.

Кухня в квартире Игнятовичей. Не очень просторная, но здесь хватает места для большого кухонного стола для семейного завтрака, правда семейные завтраки здесь не практикуются. Стол, стулья, буфет, стаканы, тарелки, картины и вышивки, цвет стен, паркет и плитка — все это такое, словно мгновение назад сошло со страниц романа Вельмар-Янкович. Но не будем утомлять описаниями. За столом Павле Игнятович, он курит трубку, пьет кофе и выстраивает систему для выигрыша в лото. Напротив него, тоже за столом, еще в пижаме, скривившись над стаканом сока и хлебом, намазанным джемом, сидит Алегра, ребенок с претензиями. Трубка дымит, ребенок кашляет, Игнятович этого не замечает.

Игнятович. Посмотрим: один, девять, четыре, семь. Один и девять, четыре и семь. Десять и одиннадцать. Рядом, не годится.

Дада, мать Алегры, в домашнем халате, под которым угадывается большой живот, содержащий плод размером с футбольный мяч, входит на кухню. Дада высокая и неприятно красивая. Она выглядит как женщина, которая всегда и в любом обществе красивее всех. Алегра кашляет еще раз, умышленно.

Дада. Папа!

Игнятович. А, детка, ты встала! Доброе утро. Я сварил кофе, возьми там, если хочешь.

Дада. Папа, вы же знаете, я не пью кофе.

Дада хватает свою дочь за руку, вместе со стулом отодвигает ее от стола и табачного дыма

Дада. И, кроме того, разве мы не договорились, при ребенке не курить? Разве Вам Милан не сказал?

Алегра, у которой настолько отвратительное имя, что мы постараемся его избегать, как по команде заходится в кашле. Игнятович словно только сейчас осознает, что девочка находится здесь.

Игнятович. Милан? Он мне ничего не говорил. Но если мешает, то я погашу.

Игнятович выбивает трубку в пепельницу, Дада, тоже раскашлявшись, берет пепельницу и с выражением преувеличенной брезгливости и какой-то детской злобы несет ее вытряхивать.

Дада. Меня удивляет, что он вам не сказал.

Игнятович. Да я же говорю тебе — ни слова! А ты, куколка моя, что ты дома делаешь? Давай-ка, отправляйся в школу, а то опоздаешь.

Дада. Папа, Алегра сегодня не идет в школу. Видите, она даже не одета.

Игнятович. А, не идет? Почему? Опять какой-нибудь праздник?

Дада. Не дай бог, чтобы это стало праздником. Ребенок болен, неужели не видите?

Когда Дада говорит, она говорит медленно. И слегка имитирует детский голос. Она тонким, писклявым голосом подчеркивает каждое слово.

Игнятович. Заболела? Что ты говоришь? Куколка дедушкина, подойди, дедушка на тебя посмотрит!

Дада хватает свою дочь за руку, хотя та и не собиралась подходить, чтобы дедушка на нее посмотрел. О чем и заявляет.

Алегра. Не пойду. Ненавижу запах табака. У меня аллергия.

Нужно ли говорить о том, что и ребенок говорит очень медленно. При этом имитируя детский голос, тонко, пискляво, подчеркивая каждое слово, так же как и мать. Игнятович смеется словно Дед Мороз. Смеется бесчувственным, искусственным смехом, он считает, что именно так и должен смеяться любой дедушка.

Игнятович. Ну, надо же, аллергия! Да ты просто немножко простудилась. А мороженого ты случайно не ела, признавайся дедушке?!

Алегра. Не дай бог, дедушка, какое мороженое! Ты же знаешь, у меня горло слабое!

Игнятович. Сердечко ты мое, какая же ты у меня умненькая. Как разговаривает, совсем как большая!

Игнятович смеется (как дедушка), приподнимается, чтобы поцеловать свою внучку в голову. Дада этого не любит, да и ребенок тоже не любит. Алегра, прячется за матерью, которая заслоняет ее своим телом с такой решительностью, словно у деда холера.

Алегра. Мама!

Дада. Папа, прошу вас… я бы хотела позавтракать!

Игнятович. А, ну конечно, располагайся!

Дада не двигается с места, она просто ждет, чтобы Игнятович вышел. Все же решается прокомментировать.

Дада. Изжога замучила.

Алегра, продолжая стоять за спиной матери, начинает хвататься за желудок.

Игнятович. Ну, дай тебе Бог здоровья! Как сказала бы моя покойная жена, значит ребеночек у тебя с волосами.

Дада. Какие волосы, о чем вы говорите? Я, знаете ли, все-таки думаю, что это гастрит.

Игнятович делает движение рукой по направлению к животу Дады Она, разумеется, тут же увертывается, поэтому Алегра теперь оказывается перед животом своей матери. Она покашливает. Игнятович замирает.

Игнятович. Вы обе иногда кажетесь мне похожими на какое-то тесто, которое из одной формы переваливается в другую.

Дада вздыхает, ждет. Игнятович тоже ждет, что ему что-нибудь скажут.

Дада. Папа, знаете, если вы уже закончили…

Мать и дочь, обе, смотрят на стол с разложенными на нем бумагами, билетами лото, книгами систем, кроме того там лежит трубка, всякие предметы для ухода за ней, коробка табака и носовой платок. Старый Игнятович наконец-то понимает, чего от него ждут, и начинает торопливо собирать свои вещи.

Игнятович. Что же ты так и не сказала! Сейчас, я сейчас…

Знаете что, конечно, ребенок с мамашей действуют на нервы, это ясно, но все-таки в таком бардаке позавтракать невозможно. К счастью Игнятович довольно быстро все собирает.

Дада. Не сердитесь, прошу вас.

Игнятович. Еще чего не хватало, сердиться! И смотри, поешь как следует! Ты такая худенькая!

Игнятович выходит из кухни, Дада бросает ему вслед.

Дада. И еще, папа…?

Старик как побитая собака делает шаг, другой.

Игнятович. Да?

Дада. Вы никуда не собираетесь? Милан хотел поговорить с вами. О чем-то важном, понимаете.

Игнятович. А, так, хорошо, хорошо. Я дома. Поговорить? Ну, ладно, поговорим. Не знаешь, о чем?

Дада пожимает плечами. Пожимает плечами и Алегра.

Алегра. Откуда она может знать? Мама не вмешивается в ваши дела.

Дада просто кивает головой. Игнятович ей верит. Он продолжает стоять, где остановился, словно забыл, что куда-то направлялся. Тогда Алегра облегчает ему отступление.

Алегра. Дедушка! Ты можешь подождать его там.

Алегра делает пальцем то, что никогда не делают воспитанные дети. Она пальцем показывает на дверь. Игнятович выходит.

Затемнение

4.

В то же самое время на другом конце старой части города, в другой кухне другой старой квартиры, забитой вещами в таком же стиле и с такой же символикой, за столом сидят Симич и Надежда. Симич по-прежнему в своем лучшем костюме, его плащ и дешевая папка, наполненная переплетенными в книги мыслями, лежат на стуле рядом. Все удивительно похоже на квартиру Игнятовича, только заметно меньше. Словно в домах самого крупного и самого мелкого гномов. Надежда держит электронный аппарат для измерения давления.

Надежда. Дайте руку. Не эту, другую. (Симич послушен как ребенок.) Так. (Надежда прикрепляет к его руке аппарат. Нажимает кнопку, аппарат с тихим гудением начинает работать. Они ждут результата.) Выглядите вы уже лучше. На улице было похоже, что сейчас рухнете на землю. Посмотрим: сто тридцать девять на восемьдесят девять, отлично. Как у спортсмена!

Симич. Вы уверены? Эта штука правильно показывает?

Надежда. Безошибочно. Пожалуйста, можем повторить.

Надежда нажимает кнопку, аппарат тихо гудит. Ждут.

Надежда. Вы действительно выглядите гораздо лучше. Вернулся нормальный цвет лица. Что с вами произошло, отчего вам сделалось так плохо? Случилось что-то?

Симич. Ничего.

Надежда. Что-то наверняка было. И успокойтесь, вы не умираете, почему вы постоянно это повторяете?

Но Симич ничего не говорил.

Симич. Но я ничего не говорил.

Надежда. «Умираю, умираю, умираю…» — повторяете неизвестно зачем.

Симич. Да я действительно не…

Надежда. Вот: сто тридцать восемь на восемьдесят восемь. С вами все в порядке.

Симич. Невероятная точность.

Надежда. А я что говорю. Как у спортсмена.

Симич (слегка сконфужен. Встает.) Да ладно, бросьте… А вы что, врач?

Надежда. Нет. Ну и что?

Симич. Ничего.

Надежда. Разве только врачи умеют мерить давление?

Симич. Я этого не говорил… Потрясающее устройство. Только не могу понять, зачем оно вам?

Надежда. Да так. Хорошо иметь его под рукой. Всегда может кому-то пригодиться. Правда, чем больше ходишь по врачам, тем больше болеешь. Ведь все идет от головы.

Симич. Кое-что и от болезней.

Надежда. Но болезнь приходит из головы.

Симич. Не уверен.

Надежда. А я уверена. Вот, только что, когда я увидела вас на улице, бледного, с выкаченными глазами, я сразу поняла, что с вами что-то случилось. Что с вами случилось?

Симич. Я же сказал, ничего. Это от перемены погоды.

Надежда. Возможно. Вы слишком тепло одеты. И здесь у вас очень влажно. И душно. Почему вы не откроете окна?

Симич. Шел дождь.

Надежда. И что? Вы же не сахарный.

Надежда, не спрашивая разрешения, раздвигает тяжелые занавески, открывает окна. Мы просто чувствуем свежесть, которая наполняет квартиру.

Надежда. Хотя вы такой сладкий.

Симич. Сначала вы сказали, что я выгляжу как молодой, а теперь я, оказывается, еще и сладкий?

Надежда. Но так оно и есть.

Ничего подобного. Надежда просто хочет подбодрить старика. Поэтому и разговаривает с ним бездумно, словно он ребенок.

Симич. Дорогая девочка, даже когда я был молод, я не выглядел молодым.

Надежда. Ну, вот в это я не верю.(А надо бы поверить.) Неужели вы не знаете, что весь дом наблюдает за вами, когда вы по утрам делаете зарядку?

Симич (Симич улыбается. В первый раз за последние несколько лет). Неужели? И вы тоже?

Надежда. Я же говорю — все. Там, наверху, окно без занавесок, это мое.

И тут на наших глазах Милисав Симич превращается в человека, на которого кто-то смотрит. Он встает, расправляет плечи, голос его становится более звонким, губы уже не такие бесцветные как раньше. Встает и Надежда.

Надежда. Ну, вот… я вижу, вы в порядке. Так что я пошла.

За окном раздается удар грома. Надежда вздрагивает. Симич как-то неуклюже, как-то наполовину — обнимает ее.

Симич. Не бойтесь.

Надежда. Это было совсем рядом.

Симич. Не бойтесь. Я с вами.

Начинается ливень. Симич выглядит гротескно, в похоронном костюме, согнувшись, пытается обнять девушку, но не может даже толком обхватить ее руками.

Надежда. Опять дождь…

Симич. Переждите хоть немного. Не стоит выходить под ливень.

Надежда. Мне же просто перебежать улицу.

Симич. Ни в коем случае! Вы растаете. (Улыбается.) Вас кто-то ждет?

Надежда. Вообще-то нет.

Симич. Садитесь. Попьем чаю.

Надежда уже раскаивается, что предложила этому человеку помощь, но деваться теперь некуда. Тем более что она никуда не спешит, ее действительно никто не ждет. Что ж, попьет она этого чаю.

Надежда. Хорошо. Если вам этого так хочется.

Симич мечется по кухне, ставит на плиту воду, вытаскивает сомнительного вида пакетики какого-то заветренного чая. Надежда смотрит по сторонам.

Надежда. У вас здесь хорошо. Как в романах.

Симич. Квартиру унаследовала от своего отца моя жена. Точнее небольшую часть бывшей квартиры. Остальное реквизировали. После войны.

Надежда смотрит на него вопросительно — после какой войны?

Симич. Коммунисты.

Надежда. А-а…

Симич. Нам оставили эту часть, она раньше была для прислуги.

Надежда. Э-э, так может быть, моя бабушка работала у вас. Она прислуживала, у каких-то коммунистов.

Симич. Нет, вы меня не поняли, прислуга была не у нас. Это мой тесть…

Надежда слушает вполуха. Ее больше интересуют те предметы, которые находятся в кухне, их запах. Она останавливается возле старого радиоприемника. Включает его. Из динамика как из коробки раздается романтичная песня Кола Портера «Ночь и день».

Надежда. У нее был точно такой же. Только он никогда не работал. (Осматривается по сторонам.)А где ваша жена?

Симич. Покинула меня.

Надежда. Умерла? Как жаль…

Симич. Нет, не умерла. Она меня покинула.

Надежда. А, вот как. И ее нет?

Симич. Нет.

Надежда. Ну, так это для вас одно и то же.

Симич (ненадолго задумывается). В сущности, вы правы.

Надежда. А у моей бабушки был любовник. Да, да. Настоящий любовник. Он приходил в основном во второй половине дня. Много лет, обычно раз в две-три недели. Как правило тогда, когда я с другими детьми играла во дворе. Он был военный, офицер. Женатый, отец двух дочерей. Думаю, у него и внуки были. Во всяком случае, пистолет у него был. Он потом из этого пистолета застрелился.

Симич подносит две чашки чая, одну протягивает Надежде.

Надежда. Бабушка, разумеется, на похороны не пошла. Это было бы глупо по отношению к его семье. Но зато пошла я. Посмотреть, из-за кого моя бабушка всю жизнь оставалась одна.

Симич. И, что же вы увидели?

Надежда. В сущности, ничего. Несчастную, сгорбленную женщину с большим носом. Ей передали его ремень и фуражку. Как будто он погиб на войне, а не в ванной комнате. Там было еще несколько человек, среди них две-три заплаканные женщины. Похоже, бабушкин любовник был просто бабником. Потом дали залп из винтовок, а потом все кончилось. Бабушке я, конечно, ничего не сказала. Какой смысл? Зачем ей знать, что я все знаю.

Симич. Никакого смысла. (Отпивает немного чая.) А ваша бабушка, она умерла?

Надежда. Нет, нет. Просто я с ней не вижусь.

Симич. Ну, так это для вас одно и то же.

Надежда (выключает радио. Как будто грустнеет). А вы, вам не нравится быть одному?

Симич. Что тут может не нравиться?

Надежда. Есть люди, которым это не нравится. Но мне, например, нравится.

Просто нужно быть осторожным, вот и все. Когда ходишь, например. Ни в коем случае не ходить босиком по мокрой плитке и всегда быть очень внимательным в ванной. Потому что, если поскользнешься, то кто тебя найдет? А это ужасная смерть. Как в пустыне, или того хуже. И так унизительно.

Симич. Да что вы об этом думаете?

Надежда. Когда так ходишь, в одиночестве и всегда на грани депрессии, нужно следить, нужно очень сильно следить, чтобы не поскользнуться и не погибнуть в унижении.

Симич. Вы еще молоды. Встретите кого-нибудь.

Надежда. Но я никого не жду.

Симич. Никогда не знаешь.

Надежда. Никогда не знаешь. (внимательно наблюдает за Симичем.) Мы, в сущности, очень похожи. Правда? (Гладит старика по щеке. Потом целует его в это же место. Нежно улыбается.) Сделать вам еще немного чая?

Симич (качает головой). Больше не хочется.

Надежда. Люди иногда так неожиданно находят друг друга. (Потом оба молчат. Потому что о чем им еще говорить?) Ну, вот, дождь прошел. Можно идти. Давайте это сюда… (Берется за пустую чашку, которую держит Симич, в другой руке у нее своя. Симич протягивает ей чашку, но сам ее не выпускает.) Давайте я помою, перед тем как идти? Я быстренько…

Симич смотрит на нее, даже можно сказать таращится несвойственным ему образом. Чашку и держит, и не выпускает. Потому что эта девушка сказала, что он молод. Что он полон сил. Потому что она на него смотрит, и оба они одинокие, очень похожие люди, которые так неожиданно встретились.

Надежда. Если не хотите, вот вам тогда моя…

Симич продолжает смотреть на нее. Они стоят так, слишком близко, их разделяют только чашки и блюдечки со следами случайно разлитого безвкусного чая. Несколько мгновений они смотрят друг на друга. Потом Симич, неожиданно, немного наклоняется вперед и целует Надежду. В губы, своими губами. Надежда выпускает из рук чашки, они падают на пол, разбиваются с громким звоном. Осколки фарфора разлетаются на тысячу мелких кусочков. Симич немного отстраняется. Он и сам не понимает, что произошло. Надежда потрясена. Она вытирает лицо, трет губы, ей отвратительно кислое дыхание этого человека, его старческий запах, его слюна, которая, высыхая, холодит ей кожу лица.

Надежда. Вы… Вы… (Ей не хватает дыхания. Она и это-то с трудом произносит.) Отвратительный старикашка… Вы просто отвратительный старикашка!

Надежда выходит из оцепенения, идет к двери, она продолжает вытираться, она трет себя с гадливостью, словно ей в лицо выплеснули ведро помоев. Симич как-то неловко спешит за ней.

Симич. Подождите! Я думал… Постойте!

Симич дотрагивается до Надежды. Она резко поворачивается, изо всех сил отталкивает его. У нее нет слов, она пытается чем-то ответить этому человеку, сказать ему все, поставить его на место, но слова не идут, их просто нет. Единственное, что ей удается выговорить, это:

Надежда. Как вам не стыдно!

Надежда поворачивается к нему спиной. Выходит. Симич остается стоять.

Затемнение

5.

Кухня в доме Игнятовичей. Дада за столом, рядом с ней ее ребенок, и Милан, который собирается завтракать чем-то недвусмысленно совершенно отвратительным. Милан, не помню, я уже говорила об этом или нет, это человек, о котором нельзя сказать, что он хорошо выглядит. Волосы у него уже начали выпадать, и это он компенсирует их длиной и тоненькими подстриженными усиками. Он всегда какой-то сгорбленный, почти горбатый, он производит впечатление человека, который так и не привык к собственному телу. Кроме того, когда он говорит, то что бы он не говорил, он всегда печален, кажется, что в любой момент он может расплакаться, или что у него под носом, в его тоненьких усиках постоянно и сильно пахнет чем-то кислым. И, хотя говорят, что у каждого человека рано или поздно обязательно обнаружится немного шарма хоть для кого-нибудь, у Милана его нет ни для кого: ни для жены, ни для отца, ни для дочери. Он был неприятен даже своей покойной матери. Милан, сгорбившись, сидит над тарелкой с чем-то мутным.

Дада. Тебе нравится твой завтрак? Это твоя дочка сама приготовила.

Алегра кивает головой, с гордостью. Милан берет в рот ложку кукурузных хлопьев с непонятно чем. Его лицо кривится.

Милан. Что это?

Дада. Милан, это корнфлекс. Ты же сам видишь.

Ах, да. Нужно добавить, что все слова иностранного происхождения Дада произносит в их оригинальном фонетическом виде, воспроизводя и ударение и интонацию. Так что корнфлекс звучит у нее как CoRRNflakes. Милан с трудом проглатывает.

Милан. Корнфлекс, а что еще?

Алегра начинает перечислять, с той же интонацией, что и ее мать, которая с гордостью наблюдает за ней и утвердительно кивает.

Алегра. КоРРНфлекс, папочка, молоко…

Милан храбро отправляет в рот вторую ложку.

Дада. …обезжиренное…

Алегра. Обезжиренное, разумеется, сухофрукты и …колбаса.

Милан выплевывает молоко, хлопья и кусок колбасы. Все это разлетается по столу.

Дада. Милан!

Милан. Как это колбаса?!

Дада берет бумажное полотенце, с отвращением собирает и вытирает со стола выплюнутую еду. Алегра ухмыляется.

Дада. Милан, смотри что ты наделал! (Обращаясь к ребенку) И ты, детка, что это еще за шутки такие?

Алегра умирает от смеха.

Дада. Колбаса в КоРРНфлексе! Где это видано?

Алегра так хохочет, что Дада не выдерживает. Теперь и Дада смеется вместе со своей дочкой, сначала сдерживаясь, а потом совершенно откровенно. Дада и Алегра веселятся от всего сердца, хотя Милана это действительно задевает. Дело в том, что Дада на самом деле не любит своего мужа. Она в этом никому бы не призналась, даже если бы ей предъявить все доказательства. Она будет утверждать, что вы страшно ошиблись. Потому что она живет в непоколебимом браке с Миланом уже десять лет и девять месяцев. Познакомились они студентами, на последнем курсе, когда Милан с трудом кончал, а Дада ждала, когда он кончит. Но у Милана была соответствующая фамилия, и этого для Дады было вполне достаточно. В таком контексте она и забеременела, а Милана даже ни о чем не спрашивала. А то, что в начале вызывает презрение, в середине пути начинает будить ненависть, и вот, чтобы не убить его, или того хуже — не развестись, Дада по прошествии десяти лет брака решилась на еще одного ребенка. Мнения Милана она, разумеется, опять не спрашивала. Сейчас Дада и Алегра смеются над оставшимся членом своей семьи (семьи в узком смысле слова), причем из-за того, в чем он действительно не виноват. Милан, взбешенный, встает из-за стола, открывает холодильник, что-то ищет. Ничего не находит, захлопывает дверь.

Дада. Милый, ты что, обиделся на своих девочек? Ну, не сердись. Мы это выбросим. И я приготовлю тебе другой завтрак!

Храбрости у Милана хватает на то, чтобы сердиться молча, но не хватает на то, чтобы отказаться от чего-нибудь, что предлагает Дада, поэтому он обиженно садится за стол и ждет, чтобы жена создала ему условия спокойно позавтракать. За его спиной Дада насыпает в другую тарелку новую порцию хлопьев, заливает их молоком.

Дада. Ну, вот, еще минутку и все будет в порядке…

Дада подмигивает дочери и сыпет в тарелку прямо из пачки соль, причем в огромном количестве. Маленькая негодница просто задыхается от сдерживаемого смеха. Дада весело ставит перед Миланом новое рвотное.

Дада. Вот, дорогой, пожалуйста. Твой завтрак.

Милан колеблется несколько секунд, мешает ложкой в тарелке, всматривается. Все выглядит нормально. Дада и Алегра садятся напротив него, смотрят на него.

Дада. Неужели ты нам не доверяешь?

А Милан глуп, поэтому доверяет. Набирает полную ложку, отправляет ее в рот. В тот же момент плюется, хлопья летят во все стороны. Мать и дочь задыхаются от смеха. Милан на самом деле потрясен. Своим плачущим голосом он бормочет.

Милан. Как тебе не стыдно.

Дада (тут же перестает смеяться. Встает, собирает выплюнутое). Ах, скажите, пожалуйста, сразу такие серьезные обвинения. Это была просто шутка.

Алегра тоже становится серьезной, потому что она во всем подражает своей матери.

Дада. Алегра, помоги маме.

Дада передает ей посуду, которую она уносит, у обеих одинаковые обиженные лица.

Дада. Если ты хочешь еще что-нибудь поесть, возьми себе сам.

Милан. «Еще что-нибудь»?

Дада (неожиданно хватается за живот, будто у нее что-то очень заболело. Тихо, но достаточно громко стонет). Ох.

Милан (не знает, верить или нет). Что с тобой? Тебе нехорошо?

Алегра (с тревогой жмется к матери). Мамочка…

Дада (держится за живот, хватает ртом воздух). Все в порядке. Подожди, детка…

Дада нежно обнимает Алегру. Придерживаясь за стол, садится.

Милан. Хочешь, давай вызовем врача?

Дада (адресует своему мужу улыбку, которая говорит: «Сейчас я чувствовала страшную боль, которая буквально через миг прошла, но я знаю, что она прячется где-то в моем теле и ждет следующей возможности напасть на меня»). Нет, дорогой. Все в порядке. (Как Мать Ребенка Розмари, придерживает свой живот и трогательно улыбается.) Это всегда так, когда я понервничаю. (Дочери) Иди ко мне, дорогая. (Алегра подходит к матери, обнимает ее.) Мы просто пошутили, а ты так рассердился… А ведь ты знаешь, что я неважно себя чувствую.

Алегра (смотрит на отца с ненавистью). Это ты виноват!

Дада. Да ладно, детка. Оставь папу в покое. Папа просто нервничает.

Милан смотрит на свою жену и ребенка, как они держатся вместе, прижимаются друг к другу, смотрит на свою жену, которая сохраняет на лице выражение сильного страдания, физической и духовной боли, смотрит на свою жену в двух экземплярах и знает, что она лжет. Тем не менее.

Милан. Прости.

Дада (адресует мужу еще одну, такую же лживую, улыбку). Тебе не за что извиняться. Это, на самом деле, и не из-за тебя было. (Милан только кивает головой.) А из-за твоего отца.

Милан. Из-за отца? Что он опять сделал?

Дада. Ничего, он ничего не сделал…

Милан. Дада, скажи мне, что произошло?

Дада тяжело вздыхает, словно ей сейчас, когда она собирается говорить гадости об его отце, она делает ему невероятно большое одолжение. Он вообще-то и заслужил, чтобы о нем говорили гадости, а не то, чтобы не заслужил. Но, тем не менее.

Дада. Да ничего нового он не сделал. Ничего нового.

Милан. Дада, не заставляй себя уговаривать

Дада. Алегра, дорогая, пойди, оденься.

Алегра. Я потом.

Дада (смотрит на своего ребенка. Нисколько не повышая тона, говорит). Я тебе что-то сказала.

Алегре этого достаточно. Хотя и безо всякого желания, нога за ногу, она все-таки плетется в сторону своей комнаты.

Алегра. Лаааадно…

Дада (дожидается, чтобы ребенок вышел). Знаешь, Милан, по-прежнему остается актуальным вопрос о его… сбережениях.

Милан. А, это…

Дада. Да, это, Милан. (Выжидает, Милану говорить не хочется.) Я не хотела бы давить, но ты знаешь, что деньги должны оставаться на срочном вкладе еще семь лет. Семь лет, Милан! И я, при всем моем уважении к твоему отцу, совсем не уверена, что он, как бы это сказать, дотянет до того дня.

Милан. Ты хочешь сказать, что он умрет?

Дада. Я хочу сказать, что в случае такой неприятности, эти деньги попадут в состав общего наследства. И нам они не достанутся автоматически. Тут будут и другие заинтересованные лица.

Милан. Хорошо, я понял.

Дада. При том, что живет он, все-таки, у нас.

Милан. Это его квартира!

Дада. Да, но мы его содержим.

Милан. Он отдает нам всю пенсию.

Дада. Ну, о чем ты говоришь. Пенсия у него просто жалкая. Не будь нас, что бы с ним было. Мы его кормим.

Милан. А, теперь мы и до этого добрались. Еще вопрос, кто кого кормит.

Дада. Я просто хочу сказать, что я работаю, а ты нет. Твоя пенсия еще жальче. И нам предстоят большие расходы, вот этот ребенок, когда родится, если бог даст и роды пройдут как положено и если я останусь в живых…

Милан. Дада, прошу тебя, перестань, не начинай снова. Разумеется, все «пройдет как положено», почему бы родам не «пройти как положено»?

Дада. Никогда не известно, Милан. Ты забыл, сколько мне лет.

Милан. Не забыл.

Дада. Забыл.

Милан. Не забыл.

Дада. Забыл, забыл.

Милан. Как я могу забыть, если ты мне все время об этом напоминаешь!!!

Дада. Тридцать шесть, Милан. Мне тридцать шесть лет.

Милан только вздыхает. Потому что это одна из тех дискуссий, в которой вообще не принимается во внимание то, что может сказать другая сторона.

Дада. У меня беременность с высокой степенью риска. И вполне может случиться, что я просто не переживу родов.

Милан. Ну, что ты такое говоришь…

Дада. Знаешь, ты можешь закрыть глаза на факты, но они из-за этого никуда не исчезнут.

Милан. Какие факты, Дада? Ты здорова, ты молода…

Дада. Я вовсе не молода. Это тебе скажет любой врач.

Милан. У тебя все проходит прекрасно…

Дада. Пока. Но мы оба должны осознавать риск.

Милан. Хорошо, я осознаю риск. И что дальше?

Дада. Именно поэтому я и хочу позаботиться, чтобы наш ребенок был заранее обеспечен, на всякий случай. Если произойдет трагедия, я хочу, чтобы у ребенка было достаточно средств на нормальную жизнь.

Милан. Ну, послушай, Дада, я-то, наверное, при родах все-таки не умру! (Дада потрясена. Или притворяется потрясенной. Вздыхает шокировано, так, словно обнаружила у себя на подушке насекомое. Милан тут же кается.) Извини, извини! (Дада немедленно хватается за живот.) Не надо, не надо, прошу тебя. (У Дады из глаза выкатывается слезинка. Милан знает, что она притворяется, но не может это доказать. Поэтому он особенно и не волнуется. Просто выглядит расстроенным.) Прошу тебя, только не нервничай. (Еще две слезинки.) Ну что же это такое…Дада, прошу тебя…

Дада сквозь слезы смотрит на мужа. Милан через Дадины слезы пытается рассмотреть, что эта женщина еще хочет от него. Почему она решила забеременеть, почему она хочет принести еще одно человеческое существо в этот мир, в этот дом, в котором все друг друга ненавидят, или, по крайней мере, все ненавидят его. И все-таки она так красива, Невероятно красива. Милан даже по прошествии всех этих лет никак не может к этому привыкнуть.

Милан. Действительно, ты… невероятно красива. Как ангел. (Дада немного успокаивается.) И как это получилось, что ты, такая, выбрала меня. Я этого никогда не пойму.

Дада (улыбается мужу. Она почти нежна, когда говорит ему). Ты вовсе не так плох.

Милан. Я никто и ничто. Ни на что не гожусь.

Дада. Это не так. Ты мой муж, отец моих детей…

Милан. Знаешь, ведь все уже кончено, а я даже не успел заметить, когда началось. Мне тридцать пять лет и я уже старик.

Дада. Для нас ты хороший. Для Алегры и для меня.

Дада гладит своего мужа. И, кто его знает, может быть она и действительно так думает. Может быть она даже думает, что то, что она чувствует по отношению к нему, это и есть любовь. К Милану возвращается некоторая уверенность в себе.

Милан. Скажи, что сделать, и я все для тебя сделаю.

Дада. Я не хочу тебя принуждать…

Милан. Скажи. Я все сделаю.

Дада. Поговори со своим отцом. Попытайся ему объяснить, что его деньги это и наши деньги.

Милан. Но я уже пытался…

Дада. Попытайся еще раз. Тогда он тебя, должно быть, не понял.

Милан. Он меня понял. Он не слабоумный, он просто не хочет отдать деньги.

Мгновение нежности, если даже и было неподдельным, окончательно прошло. Дада снова та же, какой была.

Дада. Но ему придется их отдать. Ты должен его убедить. А пока ты не поговоришь с ним, я не буду говорить с тобой. (Дада вдруг легко, словно забыв о своем плохом самочувствии, поднимается и отходит от стола. Направляется к двери из кухни.)

Милан. Хорошо, хорошо. Поговорю.

Дада (все равно уходит. Уже в дверях добавляет). Это твое решение.

Милан (который самому себе кажется смешным, повторяет). Да, это мое решение.

Но Дада его не слышит. Она уже вышла. Милан вздыхает.

Затемнение

6.

Трехэтажный дом с тремя квартирами. Перед входом крутые ступеньки, высокий первый этаж, широко открытые окна, трепещут на ветру белые шторы. Под окнами запущенный сад, джунгли сорняков, заросли кустов и буйно цветущая сирень. Перед домом никого. При дуновении легкого ветра шторы шевелятся, видно, что внутри происходит какое-то движение. Потом тишина. И тонкий голос старой женщины, которая тихо напевает где-то там, в глубине квартиры. Мелодия та же, стандарт Кола Портера, но без слов. Только слабенькое сопрано, которое напевает мелодию. Надежда подходит к зданию, направляется к входу, услышав голос, останавливается. Некоторое время стоит, прислушивается. Улыбается. Подходит к окну. Приподнимается на цыпочки, заглядывает в квартиру. Голоса больше не слышно, Надежда не видит никого.

Надежда. Бабушка! Ба-бу-шка! (Ничего. Надежда подпрыгивает. Заглядывает в окно.) Бабушка, это я! Я! (Ничего. Надежда отходит от окна, идет к входной двери. Снова слышен голос. Надежда улыбается, кричит.) Бааа-бууу-шкааа! Я пришла! (А от бабушки опять нет ответа. Надежда хочет войти в дом, но входная дверь заперта. Рассматривает вход, не видит ни кнопки звонка, ни домофона. Нет и колокольчика. Поэтому она просто стучит рукой.) Бабушка! Бабушка! Это я, открой! (Ничего. Надежда принимается колотить двумя кулаками. Все время кричит.) Открой! Слышишь? Открой!

Ничего. Надежда утихомиривается, обдумывает ситуацию. Прислушивается. Голос не слышен. В этот момент появляется госпожа Петрович, старая дама, которая следит за собой. На голове парик, необычно изогнутые брови, подрисованные карандашом, придают ее лицу выражение постоянного удивления. Дама тащит огромный чемодан на колесиках, двигается она очень медленно и сосредоточенно, потому что чемодан тяжелый и неустойчивый, он то и дело переворачивается. Когда он падает, она с большим трудом снова приводит его в нужное положение. Останавливается перед зданием, смотрит на ступеньки.

Надежда. А, отлично, у вас есть ключ?

Петровичка. Нет. А у вас?

Надежда. И у меня нет. Поэтому я вас и спросила.

Петровичка. А-а. (Старая дама обводит взглядом пространство около двери.) Простите, не можете ли вы мне помочь с чемоданом?

Надежда. А что вы с ним будете делать? В дом не зайти.

Петровичка. Почему?

Надежда. Я же говорю вам, дверь заперта.

Петровичка (смотрит с недоверием, хотя и сама не понимает почему. Потом делает умозаключение). А, вот оно что. (Размышляет.) Я приехала к дочери. Она здесь живет, на третьем, Жанна Петрович, доктор Жанна Петрович. Вы ее знаете?

Надежда. Нет. Я здесь не живу.

Петровичка. А-а. (Ей не вполне все ясно.)

Надежда. Здесь живет моя бабушка. Я пришла к ней.

Петровичка. А, вот оно что. (Госпожа Петрович просто дама, которая медленно принимает решение что-либо сказать.) И, она нам откроет?

Надежда. Нет. Она меня не слышит.

Петровичка. А-а. А она здесь живет?

У Надежды сегодня не хватает терпения на людей старше тридцати лет. И на тех, что моложе тоже.

Надежда. Да. Она здесь живет. А я пришла сюда потому, что она здесь живет.

Петровичка (кивает головой. Она накапливает информацию). На первом этаже?

Надежда. Да.

Петровичка. А-а. А кто живет между?

Надежда. Я действительно не знаю. И вообще не понимаю, что вы спрашиваете.

Петровичка. Я имела в виду, кто живет этажом выше?

Надежда. Ваш вопрос мне ясен, но я не знаю ответа. И не знаю, зачем вы меня об этом спрашиваете. Правда, не знаю.

Петровичка. Хорошо, не сердитесь.

Значит так: Надежде эта дама кажется немного заторможенной, кроме того, она нервничает из-за того, что не может докричаться до бабушки, что ей приходится стоять перед запертой дверью, и это теперь, когда она наконец-то решила ее навестить. Кроме того, она все еще под впечатлением инцидента с Симичем, она до сих пор чувствует на себе его влажное дыхание, хотя после этого уже несколько раз умылась. Вот, именно поэтому она немного неприязненно держится по отношению к старой даме. Надежда совершенно неосознанно, в который раз, вытирает лицо, обдумывая, не сможет ли она как-нибудь добраться до окна и залезть в квартиру.

Петровичка. А, как это вы не знаете, кто живет над вашей бабушкой?

Надежда (смотрит на даму разъяренно). Да вам-то какое дело? (Петровичка замолкает, но это молчание говорит гораздо больше, чем если бы она сказала: «Я прекрасно знаю тебе цену!») А, кстати, где ваша дочь? Почему она вас не дождалась? И как вы собирались войти, если у вас нет ключа?

Петровичка. Моя дочь работает.

Надежда. Так и я работаю.

Петровичка. Она врач. Хирург.

Надежда. Что вы говорите.

Петровичка. Доктор Жанна Петрович.

Вам наверняка знаком тот тон, которым говорит госпожа Петрович, и который доводит Надежду до умоисступления? Она не скандалит, она не кричит, она даже не навязывает вам спор. Она просто спокойным голосом приводит некоторые факты, которые в этот момент совершенно не важны, но против которых Надежда ничего не может возразить. Потому что сама она не доктор. Она гримерша на телевидении. И хотя это совершенно приличная работа, которую она добросовестно выполняет, несмотря на то, что жить на эту честно заработанную зарплату можно лишь очень скромно, всего этого в данный момент явно недостаточно. Ей бы больше всего на свете хотелось иметь основания сейчас заявить: «А я доктор-примариус Надежда Илич, заведующая отделением и директор больницы, в которой работает ваша дочь. И я ее сейчас уволю!» Вот так, хладнокровно, спокойно. И посмотреть на выражение лица этой отвратительной дамы. И тут она думает, а почему бы так не сказать? И говорит:

Надежда. А я доктор-примариус Надежда Илич, заведующая отделением и директор больницы, в которой работает ваша дочь. И я ее сейчас уволю!

Выражения лица госпожи Петрович вообще не меняет. Она продолжает так же, с тем же, обусловленным изгибом бровей, недоумением пристально смотреть на Надежду, ликование которой длится не дольше мгновения. Петровичка без слов отступает в сторону от Надежды. Еще не хватало связываться с сумасшедшей. Она ничего не говорит, просто отходит на пару шагов и смотрит прямо перед собой. А Надежда вовсе не сумасшедшая, она поняла, какую сцену устроила. Ей неприятно.

Надежда. Не волнуйтесь, с вашей дочерью все будет в порядке. Я не… не директор. Я там не работаю.

Петровичка особым тактом не отличается.

Петровичка. Это сразу видно.

Надежда. Не очень-то красиво так говорить.

Петровичка лишь пожимает плечами. Вот так и стоят две эти женщины, каждая на своем краю жизни и лестницы и смотрят по сторонам…Потом госпожа Петрович все-таки решает втащить свой огромный чемодан по крутым ступенькам. Точно трудно сказать почему, но таково ее решение. И она начинает его дергать.

Надежда. Куда вы с этим чемоданом. Заперто.

Петровичка. Не важно. Не может же он так стоять посреди улицы.

Надежда. А какая разница?

Петровичка. Прошу вас, девушка, прекратите ваши расспросы. Я старая женщина, если хотите, помогите, нет — оставьте меня в покое.

Надежда. Хорошо, подождите. Я помогу. (Тащит чемодан. С таким трудом, что это ее изумляет.) Что у вас там такое… Все ваши вещи? (Надежде наконец-то удается затащить чемодан наверх. Она ставит его на площадку перед входной дверью. Перед запертой дверью.) Вот. И что теперь?

Петровичка. Подождем.

Надежда. Чего подождем? Кого?

Петровичка (теряет терпение. Отрезает). Годо!

Надежда. Кого?

Петровичка. Вы, девушка, совсем ничего не знаете. Садитесь сюда, наберитесь терпения. Что-нибудь же должно произойти.

И действительно, нечто происходит. Из дома доносится слабенький голос. Надеждина бабушка поет. Надежда радуется.

Надежда. Слышите? Она здесь! (Надежда прислушивается.)

Петровичка. Что?

Надежда. Как — «что»?

Петровичка. Я ничего не слышу.

Надежда. Ну что вы за несносная особа.

Петровичка. А вы дерзкая и невоспитанная.

Надежда. Я дерзкая? Но почему? Что такого ужасного я сказала?

Петровичка смотрит на молодую женщину с выражением глубокой оскорбленности.

Надежда. И что вы на меня так смотрите? Чем я вас так страшно оскорбила?

Петровичка обиженно отворачивается. Надеждина бабушка снова начинает напевать где-то в глубине квартиры. Надежда кричит, ликует, нервничает — все одновременно.

Надежда. Вот, вот опять! Не делайте вид, что не слышите!

Госпожа Петрович действительно ничего не слышит. Может быть она глуховата, а может быть ничего и не слышно. Может быть Надежда слышит то, что никто другой слышать не может. А может быть и мы, под ее воздействием, начинаем думать, что слышим вещи, которые на самом деле не существуют.

Надежда. Это моя бабушка! Это моя бабушка поет! Слышите?!? (Хватает госпожу Петрович за руку, трясет ее. Та пугается, вырывается.)

Петровичка. Господи, да что с вами, девушка?!?

Надежда (взывает, безрезультатно взывает к бабушке). Бабушка! Ба-бу-шка!!!

Пение опять затихает. Надежда разочарована. А госпожа Петрович, как назло, именно тут и говорит.

Петровичка. Я ничего не слышу. (А потом еще и высказывает свое умозаключение.) Здесь никого нет.

Надежда смотрит на стоящую перед ней женщину. Всю злость, которую она испытывает к старым людям, и из-за Симича, и из-за своей собственной бабушки, которая вдруг начала вести себя как дух, и из-за самой Петровички, Надежда формулирует так.

Надежда. Вы глухая, потому что старая. А раз вы старая, то скоро умрете.

Надежда делает несколько шагов, она решает уйти. Петровичка на самом деле старая, возможно она глуховата, и она, разумеется, скоро умрет. Просто некрасиво говорить ей об этом. Поэтому она грустнеет.

Петровичка. Как вам не стыдно.

А Надежде действительно стыдно. Она останавливается, не зная, что сказать. И только смущенно бормочет.

Надежда. Извините.

Госпожа Петрович остается ждать. Она садится на свой чемодан. Раздается гром.

Затемнение

7.

Терраса в доме Фредди. Большой обеденный стол, за столом Дада, ее брат Фредди и их отец. У их отца есть имя, хотя те, кто с ним знаком, звали его преимущественно по фамилии — Йович. Уже давно никто другой никак его не зовет, поэтому пусть он и остается Йовичем. Фредди и Дада несомненно похожи, причем чем-то неприятным. Оба красивы, со светлыми волосами, какие-то прозрачные, они похожи на похищенные портреты кисти псевдоренессансного мастера. У всех в тарелках какие-то крохи еды, да и эту малость они не едят. Фредди и Дада хоть что-то поковыряли, а Йович и не прикасался. Его тарелка, вилка, нож и бокал стоят нетронутыми. Йович сидит сжав губы, не смотрит ни в тарелку, ни на своих детей, он ни к чему не прикасается, сидит опираясь на свою палку, словно в любой момент может встать и уйти, просто покинуть их… Неподвижным взглядом смотрит куда-то вдаль, перед собой. Фредди отодвигает тарелку.

Фредди. Я больше не могу.

Дада. Ну, еще немножко.

Фредди. Еда ужасно действует мне на нервы. Что ни съем, от всего толстею как свинья.

Дада. Но, милый, ты выглядишь изумительно

И это действительно так.

Фредди. Потому что слежу за собой. Ты, дорогая, напротив, выглядишь ужасно.

А вот это совсем не так.

Дада. Сегодня я неважно себя чувствую.

Фредди. У тебя менструация?

Дада (жеманится). Фредди!

Вообще-то Дада не может сидеть на нормальном расстоянии от стола, из-за живота.

Фредди. А, да, я все время забываю, что у тебя в животе полицейское отродье. Поэтому тебе и плохо.

Фредди никогда не занимался сексом с женщиной.

Фредди. Я тебя совершенно не понимаю. В нашем возрасте рожать еще одного ребенка.

Слово «одного» Фредди выделяет голосом примерно так же как например если бы он сказал еще сорок или еще сто детей.

Дада. Фредди, ангел мой, сегодня я не в настроении.

Фредди. Я просто сказал. Мне все это противно.

То обстоятельство, что Фредди не спит с женщинами, он щедро компенсирует с другой половиной человечества.

Фредди. А не думала ли ты о лифтинге?

Дада. Нет. Почему? Считаешь, что надо?

Фредди. Нуу, может немного…

Дада руками натягивает кожу лица.

Фредди. Еще чуть-чуть.

Дада неуверенно натягивает еще. Ее лицо выглядит как посмертная маска.

Дада. Думаешь?

Фредди. Знаешь что, в нашем возрасте…

Дада (отпускает кожу). Ты старше меня.

Фредди. На год.

Дада. На пять!

Фредди. Ну и что?

Ах, да, Фредди тоже растягивает слова, как и его сестра. Поэтому, когда он говорит, все время кажется, что следующее его слово будет невероятно важным, что это слово, которое он сейчас произнесет, представит все дело в совершенно новом свете. Правда, вопрос — какое дело? Дада смотрит на своего совершенно выключившегося из реальности отца.

Дада. Папа. Почему ты не ешь? (Придвигает тарелку ближе к нему.)

Фредди. В любом случае, мне уже пора.

Дада. И он ничего не ест.

Фредди. Тридцать девять, радость моя! А знаешь ли ты, сколько это, если перевести в категорию гомо-возраста? Скоро я буду вынужден покупать себе секс за деньги.

Фредди, разумеется, преувеличивает. Отчасти и потому, что знает, что это шокирует Даду. А Дада действительно шокирована. Отчасти и потому, что знает, что Фредди именно на это и рассчитывает.

Дада. Фредди! (Тихо, почти шепотом.) Не надо при папе.

Фредди. Он все равно ничего не понимает.

Дада. Папа, съешь хоть немного. (Йович не реагирует.)

Фредди. У меня в клинике есть одна дамочка, в климаксе, но отличный хирург. Скучная, страшная, но руки — золотые. Самой себе могла бы операции делать.

Дада. Поешь, смотри как вкусно.

Фредди. Сейчас мне приходится проявлять к ней внимание, быть обходительным. Она мне пообещала бесплатно поработать за меня во время отпуска.

Дада. Ну, папа, давай… (Дада берет вилкой немного еды, пытается накормить отца как ребенка, который еще не умеет есть сам. Йович издает глухой неартикулированный звук. Словно рычит на дочь. Она замирает. Потом жалуется брату.) Ничего не съел.

Фредди. Ну и что?

Дада. Как это ну и что? Это меня беспокоит!

Фредди. Тебя? Беспокоит? Ты видишь его один раз в сезон, как неделю высокой моды, и при этом, оказывается, беспокоишься?! (Дада ничего не говорит. Только вздыхает.)Он у меня никогда не ест. Должно быть, думает, что это я сам готовлю, и ему противно.

Дада. Правда? (Фредди кивает головой.) А там, у него, ну, в этом… доме, там он ест?

Фредди. Сестры говорят, что очень мало.

Дада. Но он не похудел?

Фредди. Так и ты не похудела, а тоже ничего не ешь.

Дада. Знаешь что, это с твоей стороны действительно некрасиво.

Дада опускает голову, смотрит на свой живот. Фредди смотрит на нее с деланным умилением. На самом деле, ему безразлично.

Фредди. Ну, ладно, Дада, Дадочка. Сестренка! (берет сестру за подбородок, поднимает ее голову. Она смеется. И он смеется. Если бы два этих персонажа не были столь аффектированными, можно было бы подумать, что перед нами дети.) Ну, улыбнись пестуну. Вот так, вот так…

Дада. Пестун…Какое дурацкое слово… (Все-таки Дада смеется.)

Фредди. А ты бы посмотрела какой у пестуна пестик! (Умирает от смеха.)

Дада (делает вид, что шокирована). Фрееее-дииии! Ну как тебе не стыдно? Что ты такое говоришь? Да еще при папе?

Фредди. Я же сказал тебе, он ничего не понимает.

Дада. Прекрасно понимает.

Фредди. Не понимает. Неужели тебе не ясно, его мозг не функционирует. Он выключен.

Дада. Как это выключен, кто его выключил, что ты такое говоришь?

Фредди. Кто, не знаю, лично я подозреваю, что сам папа. Щелкнул выключателем, и привет.

Дада. Ну что ты говоришь…

Фредди. Не веришь? Ты действительно все еще не веришь? Но я-то врач, такие вещи мне известны.

Дада. Ты дерматолог, а не терапевт…

Фредди. Я еще и венеролог, что из этого? Но при этом я врач, и я знаю, что говорю. Папа отключился, и с этим ничего не поделаешь!

Дада. Глупости! (Притворяется, что удивлена. Что бы она ни делала, она всегда притворяется.)

Фредди. Что? Не веришь? Говоришь, не веришь? Ты, говоришь, беспокоишься и ты, говоришь, сейчас мне не веришь? Ладно, вот, сама увидишь. (Поворачивается к отцу. Говорит громко и еще медленнее, чем обычно, так, словно Йович глухой.) Папа, папочка, я кое-что хочу тебе сказать, знаешь, я — гомосексуалист…

Дада. Фредди!!!

Фредди. Дада, теперь подожди, ты хотела убедиться, и сейчас ты убедишься. Значит, папа, я тебе сейчас говорю, что я, значит, трахаюсь с мужчинами. Каждый, значит, день. И ты бы сейчас, если бы был нормальным, я имею в виду, если бы ты был таким каким был, то ты бы встал и меня, значит, убил. Вот прямо здесь, у меня на террасе. Задушил бы меня голыми руками, как ты мне однажды и пригрозил. Но так как ты сейчас совсем не понимаешь, что я говорю, потому что твой мозг больше вообще не работает, я имею в виду, что легкие у тебя работают, сердце у тебя работает, мочевой пузырь у тебя работает, но мозг, черт побери! не работает, а раз не работает, ты мне сейчас ничего и не сделаешь. Я имею в виду, ты меня не убьешь, черт побери!

Даже когда Фредди произносит сильные слова, ругательства, оскорбления, он их как-то смягчает. Так что, когда он говорит «черт побери», это выглядит как «значит», а «значит» у него звучит как «извини». Попробуйте заменить. Наконец Фредди замолкает, молчит и Дада, и их отец молчит, он вообще не реагирует. Он пристально смотрит в какую-то свою даль, время от времени издавая что-то вроде фырканья, и это все. Он действительно выглядит как отключившийся. Через некоторое время Фредди делает вывод.

Фредди. Видишь.

Дада. Как ты груб.

Фредди. Я просто хотел тебе продемонстрировать. (Независимо от того как Фредди держится, он тоже взволнован. С отвращением бросает взгляд на свою тарелку. Потом перекладывает еду из нее в тарелку отца.) Вот тебе еще немного.

Дада (ей становится жаль отца, и она больше не притворяется). Папа, ну поешь хоть чуть-чуть. За меня. (Йович смотрит куда-то вдаль, в пустоту своего разума.) Папа… Как это так, Фредди? Он что, действительно нас не понимает?

Фредди. Не знаю, почему ты не хочешь мне поверить?

Дада. Но за ним же тогда кто-то должен смотреть!

Фредди. Так и смотрят, врач и две сестры. В доме престарелых, там, Дада, где твой отец и живет уже два года, если ты забыла.

Дада. Я? Забыла? А кто, по-твоему, за это платит?

Фредди. Ну, за май и июнь не платил никто, потому что ты забыла.

Дада. Не забыла, а не могла. Мы сейчас в особом положении. Я жду ребенка, а ты хоть представляешь себе, как это дорого?

Фредди. Ну, честно говоря, не представляю. Дать тебе в долг на аборт? (Скалится.)

Дада. Знаешь что, это вообще не смешно. Даже противно.

Не смешно, в сущности, и Фредди.

Фредди. А сказать тебе, что в самом деле противно? Сказать? Противно это когда вот этот, сидящий здесь мой и твой отец обосрется, и я должен его мыть и переодевать, я, а не ты, Дада! Вот что противно! И он пользуется любым случаем, чтобы сбежать из этого своего вонючего дома престарелых, где даже нет дежурного у входа, где всем на все наплевать, и весь засранный он тащится ко мне. И звонит в мою дверь, а не в твою, Дада!

Дада (не знает, что сказать. Потом спохватывается). Все-таки. Видишь, что-то он понимает. По крайней мере, может сам придти. А это ты чем объяснишь?!

Фредди. Это я объясню тем, что он не знает твоего адреса.

Дада. Ты же знаешь, Милан не разрешает, чтобы папа к нам приходил.

Фредди (кривится от смеха. Сейчас вполне искренне). Милан не разрешает?! Милан что-то не разрешает?! Я тебя умоляю…

Дада. Я серьезно тебе говорю. Ты не представляешь, каким он может быть несговорчивым!

Фредди (резко серьезнеет). Ладно, Дада, не говори глупости.

Дада (жеманится). Кроме того, я беременна.

Фредди. И что из того, что ты беременна? Что из этого?! Ты же не инвалид, ты не ранена на фронте!

Дада. Ты сегодня такой противный…

А Фредди гораздо больше, чем противный. Во-первых, он на грани истерики, а во-вторых, он прав.

Фредди. Если я скажу, что папа приходит ко мне, а не к тебе, ты ответишь: «Да, но я беременна!». Если я скажу, что каждый раз, стоит мне открыть дверь моей, а не твоей квартиры, я вижу, что он стоит на лестнице и ждет, что я открою эту сраную дверь, ты ответишь: «Ох, это действительно неприятно, но я беременна!». Если я скажу, что вообще не могу жить своей собственной жизнью, жить так, как я сам хочу, по-своему, так как я сам выбрал, несмотря на то, что вот он годами в лицо презирал меня, ты скажешь: «Да, это страшно, просто страшно, но Я БЕРЕМЕННА!»!!! (Дада молчит.) И что из того, что ты беременна? Что? Это был твой выбор, ты имела на него право, а я просто хочу иметь точно такое же право на свой собственный выбор и на свою собственную жизнь!!!

Дада не отвечает. Притворяться перед этим человеком нет смысла, потому что он ее слишком хорошо знает. Фредди отпивает немного воды. Он действительно вне себя. Несколько минут они молчат. Тут Йович берет из сахарницы несколько кусочков сахара, один кладет себе в рот, остальные сжимает в кулаке. Дада с опаской говорит:

Дада. Он ест сахар.

Фредди. Ну и что, пусть ест.

Дада. Но папа же диабетик. Ему и так пришлось уже удалить два пальца!

Фредди. Ну, так забери у него.

Дада (отодвигает сахарницу в сторону). Папа, отдай сахар! (Йович не реагирует. Но тот сахар, что у него в кулаке продолжает крепко сжимать.) Папа, отдай этот сахар. (Йович словно ничего не слышит. Дада пытается силой раскрыть его кулак.) Папа, ты слышишь, что я говорю, отдай сахар. (Фредди облокачивается на стол. Наблюдает за тем как его сестра постигает то, что ему известно уже давно.) Отдай сахар! Папа, отдай сахар!!! (Шлепает отца по руке так же как шлепают по попе детей. Йович, разумеется, гораздо сильнее ее.) Паааа-паааа! (Пытается силой, двумя руками раскрыть кулак отца. В конце концов она его кусает. Старик рычит по-собачьи и раскрывает ладонь. Сахар вываливается на середину стола. Дада с отвращением сбрасывает его на пол.) Вот так.

Фредди. Браво, дорогая, браво. У тебя действительно есть подход к людям.

Дада успокаивается, отец держится за укушенную руку другой рукой. Грустно смотрит в ту сторону, куда Дада сбросила сахар.

Дада. Это ради его же блага.

Фредди. Конечно. Только ты попробуй, объясни ему это.

Дада (вздыхает. Она, кажется, в отчаянии. Смотрит в небо). Опять дождь. (Фредди не отвечает. Она молчит, думает. А когда она думает, то выглядит так, словно притворяется, что думает.) Что будем делать? Нельзя, чтобы он и дальше убегал оттуда. За что мы тогда вообще им деньги платим?

Фредди. Во-первых, это не тюрьма, а дом престарелых. И они там не охранники, а медицинский персонал. Папа свободный человек, он может идти, куда захочет. Они с этим ничего сделать не могут.

Брат и сестра снова замолкают. Йович достает из кармана кусок сахара, который ему удалось спрятать. Быстро сует его в рот. Дада это видит и Фредди это видит. Они смотрят друг на друга. Кусок сахара хрустит на зубах.

Дада. Похоже, решения нет.

Фредди. Может и есть. (Дада ждет. Фредди как будто колеблется, стоит ли говорить.) Ты помнишь сказку про то как мачеха завела падчерицу в лес и там ее бросила?

Дада (притворяется, что разнежена детскими воспоминаниями). Как же мне не помнить, сам знаешь, как мы маленькими боялись, что кто-нибудь заманит нас в лес и там оставит… (Фредди молчит. Ждет, пока Дада закончит.) Не понимаю, какая связь? (Фредди дает ей возможность подумать.) Ты что, предлагаешь папу…(Дада ждет, чтобы Фредди закончил. Фредди предоставляет эту возможность ей.) Предлагаешь папу отвести в лес?!?

Фредди. Не обязательно в лес, можно и рядом с лесом. Куда-нибудь, где приятно. Где не опасно. Где красиво. Просто далеко.

Дада. И?

Фредди. Куда-нибудь, где много людей, где большое движение, на какую-нибудь стоянку на автостраде, на заправку. Туда, где люди едят, писают, меняют пеленки, курят. Туда, где его кто-нибудь найдет.

Дада. И потом?

Фредди. И потом ничего. Мы его там оставим и уедем.

Дада. Как уедем? Без… (Даде неприятно говорить об этом при отце, который сидит рядом, который хоть и не понимает, но все же присутствует здесь. Она продолжает шепотом.) Без папы? (Фредди кивает головой.) То есть как? А что будет с ним?

Фредди. Послушай, там рано или поздно появятся какие-то люди. Кто-нибудь вызовет полицию, скорую помощь. Важно только, чтобы у него при себе не было документов. Его поместят в больницу до тех пор, пока не обнаружат кто он и откуда. А если никто не заявит об его исчезновении, никого и не найдут.

Дада. Но это… Но это просто страшно!

Фредди. Подумай хорошенько, что тут страшного? Его будут держать в больнице, в геронтологии, вот и все. Знаешь сколько таких случаев у меня в клинике?

Дада. Правда?

Фредди. Ну да. Это обычное дело. Старики теряют память, потом сами теряются. И что тогда? Неизвестно, ни кто они, ни откуда они, ни ищет ли их кто-нибудь.

Дада. И что вы с ними делаете?

Фредди. Ухаживаем, что еще? Оставляем их лежать, пока не обнаружится кто-нибудь, кто их ищет.

Дада. А если их никто не ищет?

Фредди. Тогда ничего не поделаешь.

Дада. Ничего не поделаешь, да. (Думает.) Все-таки это жестоко. (Дада думает дальше.)Или нет?

Фредди. Ты хочешь, чтобы я тебе что сказал? От тебя я ничего не жду. Я просто хотел, чтобы ты знала.

Дада (думает, думает, думает. И додумывается). Ты шутишь, правда? Ты меня просто… разыгрываешь, да?

Фредди. А ты как считаешь?

Фредди выжидает, выжидает, выжидает. И, в конце концов, улыбается.

Даде, вроде бы, становится легче.

Дада. Я думаю, что это ты над своей Дадой немножко подшутил, да? Да, Фредди?

Дада умиляется на брата. Так, как только она это делает. Смеются, и он, и она. Выглядят это гротескно.

Фредди. Ну, раз ты так думаешь!

Дада. Какой же ты испорченный, ох, какой же ты испорченный… (Хохочет, еще более аффектированно, чем обычно.) А я ведь тебе почти поверила, негодяй ты такой!

Фредди. Ты, главное, не нервничай. Ты беременна, так что думай о своем животике… (Фредди пальцами дотрагивается до ее живота. Щекочет ее. Дада скалится.)Вот так, вот так… И вот, когда эти твои три поросенка выйдут из домика! (Дада смеется.) Я кааак дуну, я кааак углей подсуну, и домику вашему конец! Да, да! Домику вашему конец!!!

Фредди дует на живот Дады, щекочет ее. Дада умирает от смеха. Делает вид, что защищается.

Дада. Фреее-дии! Ты просто ненормальный! Прекрати, прекрати, я сейчас описаюсь… (Их отец сидит рядом с ними, с совершенно отсутствующим видом. Дада неожиданно морщится.) Что это? Откуда так ужасно воняет?

Фредди (оборачивается, принюхивается к воздуху. Его лицо кривится. Он негодует). Опять обосрался!

Затемнение

8.

Ресторан, тот же самый. Тот же стол, за ним Надежда и Макс. Борются с едой, каждый по-своему.

Надежда. …Я беременна, я беременна, я беременна, я беременна, ну и что!

Макс (оглядывается по сторонам). Тише.

Надежда (не слушает). И что из того, что она беременна! Что из того? Мне-то какое дело? Это ее проблема. Почему она меня мучает? (Дада сегодня здорово помучила Надежду.) А макияж ей вообще не нужен. Она красива как ангел.

Макс (прерывает ее). Кем тебе приходится Милисав Симич?

Надежда. Это еще кто?

Макс. Ну, тот, старый. (Надежда в недоумении.) Диссидент.

Надежда. Что это такое — диссидент?

Макс не отвечает. Жует жилистое мясо.

Макс. Он следит за тобой.

Надежда. За мной? Откуда ты знаешь?

Макс. Оттуда, что я слежу за ним. На кого ты работаешь?

Надежда. В каком смысле?

Макс. На какую службу? Мне можешь сказать свободно. Я их всех знаю.

Надежда. А что это такое — служба?

Макс ест, хотя есть ему не хочется. Он ест для того, чтобы казалось, что ему хочется есть и что все остальное интересует его всего лишь постольку поскольку. Поэтому он и воюет сейчас с жилистым мясом, которое охотнее всего просто бы выплюнул.

Макс. Хочешь сказать, что понятия не имеешь о том, что я спросил?

Надежда. Ну да, я действительно не знаю.

Макс. Тогда ладно. Хорошо.(Надежда есть как всегда, время от времени.) А вчера, откуда ты узнала, где я буду? С кем? И когда?

Надежда. Я же тебе сказала, я там оказалась случайно.

Макс. Откуда ты знала про кредит? Про министра обороны? Про греческое посольство? И что пойдет дождь?

Надежда. Просто угадала, и все. Что тут такого?

Макс. Ты знаешь, что я даже вынимаю батарейку из мобильного, когда не хочу чтобы подслушивали, как я с кем-то разговариваю?

Надежда. Но кому надо тебя подслушивать?

Макс. Ладно, никому. Хорошо.

Оба молчат. Надежда думает.

Надежда. Ты действительно следишь за этим… Симичем?

Макс. Не я лично. Мои люди.

Надежда. Из-за меня?

Макс (смеется). Что это значит — из-за тебя?

Надежда. Кто этот человек? Как он выглядит?

Макс. Сухощавый старик. В зеленом плаще. Похож на…

Надежда. Саранчу?

Макс. Видишь, ты же знаешь.

Надежда. Он теперь еще и следит за мной? Маньяк!

Макс. Что ему от тебя надо?

Надежда. Он живет в доме напротив. Только ты не смейся. Мне кажется, он влюбился в меня… (Макс и не думает смеяться. Он смотрит на Надежду и языком пытается извлечь кусок мяса, который застрял у него между зубами.) Я думаю, что он в меня влюблен.

Макс. В тебя?

Надежда. Он пытался меня поцеловать. Ему это почти удалось.

Макс. Почти?

Надежда. Это было отвратительно.

Макс. Милисав Симич пытался изнасиловать тебя?

Надежда. Поцеловать. Не изнасиловать. На самом деле он, вероятно, хотел и того и другого.

Макс. Значит, не хочешь рассказать?

Надежда. Так я же тебе рассказываю.

Макс. Ладно, не хочешь. Хорошо.

Надежда. Надеюсь, ты не ревнуешь к этому старику?

Макс. Ревную? Я? Тебя? Я? Ты… ты действительно не понимаешь, что из себя представляешь! (Макс смеется. Смеется как-то вызывающе, неприятно, отвратительно. Надежда отступает.)

Надежда. Знаю. Знаю. (Ждет, пока у Макса кончится приступ озлобления. А он никак не кончается. Тогда она его прерывает.)

Надежда. Хочешь зубочистку?

Макс (прекращает смеяться. Языком пытается извлечь застрявшее мясо). Нет.

Опять замолкают, оба. Надежда выглядит побитой. Макс как-то глупо серьезен, таким образом он придает самому себе важное значение.

Макс. Скажи, что тебе нужно? Чего ты хочешь? Назови свою цену?

Надежда. За что?

Макс. Квартира у тебя есть. Это тебе не нужно.

Надежда (в этот момент словно вспоминает). Пойдем потом ко мне?

Макс. Деньги? Деньги тебе нужны? Это понятно, ты бы хотела позволить себе всякие красивые вещи. Это нормально.

Надежда. Ты смешон.

Макс. Назови цену.

Надежда. Ты не понимаешь, что смешон?

Макс. Ладно, я смешон. Хорошо.

А ничего хорошего. Надежда ждет.

Надежда. Ты мне не ответил. Пойдем потом ко мне?

Макс (вдруг взрывается). К тебе? Пойти к тебе! Ты что думаешь, я так наивен? И не понимаю, что ты мне готовишь? Надеешься, что я позволю им снять меня, снять, чем мы занимаемся…

А Надежда все еще думает — не может быть, чтобы Макс говорил все это серьезно.

Надежда. Но мы не занимаемся ничем! Мы, Максим, ничем не занимаемся!!!

Макс. Ну, это как посмотреть…

Надежда. Как ни смотри! Мы еще ни разу не сделали ничего!

Макс. Говори тише.

Надежда. Да нас никто не слышит! Нас никто и не слушает, понимаешь. Всем на нас просто плевать!

Макс. Это ты так думаешь… (Его осеняет.) Или делаешь вид, что так думаешь!

С Надежды этой игры хватит.

Надежда. Почему ты избегаешь оставаться со мной наедине?

Макс. Знаешь что, пора бы тебе знать, что люди в моем возрасте не скачут постоянно друг на друга как… кролики! Вся эта акробатика, дрожь, пускание слюней над человеческим телом, все это в прошлом. Это осталось вам. Молодым. (Макс продолжает как одержимый.) Вам, молодым мандовошкам. Крысам. Насекомым. Тараканам. Вирусам. Дерьму. Дерьму собачьему.

Надежда (начинает плакать). Но я же не такая. Я вовсе не молода.

Макс (вздрагивает. Ему одновременно и жаль ее и неприятно). Прости, прости меня. Я был груб, извини… Просто не понимаю, что на меня нашло. (Надежда продолжает плакать.) Прошу тебя, не надо здесь плакать. На нас все смотрят.

Надежда. Ну и пусть смотрят! Я и идти сюда не хотела. Это ты меня привел. Ты притащил меня сюда смотреть на эти отвратительные рожи, на эту саранчу, читать по губам, что они говорят и сообщать тебе их тайны, их бессмысленные, жалкие, глупые тайны.

Макс. Надежда, люди тебя слышат…

Надежда. И пусть слышат. Я тоже слушаю их, каждый вечер.

Макс (встает. Он хочет, чтобы они незаметно вышли). Пошли, пошли к тебе.

Надежда (не двигается с места). Нет. Мы не пойдем ко мне. Мы останемся здесь, чтобы сделать то, зачем пришли.

Макс садится, он боится смотреть вокруг. Если бы он не был таким параноиком, то увидел бы, что ничего страшного не происходит. Просто какая-то женщина плачет за столом, ну так пьяные женщины здесь каждый вечер плачут. Несколько человек действительно на них смотрят, но они и без того думают о нем только самое худшее. Остальным они просто-напросто безразличны.

Макс. Прошу тебя, успокойся.

Надежда. Вон, тот. Тот, там. Он тебя презирает. Думает, что ты стукач. «Полицейское говно», говорит.

Макс. Ну, пожалуй, хватит.

Надежда. Это не я. Это он сказал. Тот, другой, говорит…

Макс (вдруг начинает звучать авторитетно). Я сказал — ХВАТИТ.

И от этого Надежда теряется. Макс выжидает несколько мгновений, чтобы убедиться, что Надежда его действительно слушает.

Макс. Вытрись. Вытри лицо.

Надежда послушно берет с колен свою салфетку, вытирает лицо. Макс продолжает назидательно.

Макс. Я действительно хватил через край, но и ты тоже. Мне очень жаль.

Надежда (макает конец салфетки в бокал с водой). Мне тоже жаль…

Макс (прерывает ее). Перестань. Так не делают. (Надежда послушно кладет салфетку себе на колени.) Ну, успокойся. Выпей воды. (Надежда слушается его.) Знаешь, ты такая красивая. (Он гладит Надежду по щеке. Вытирает ее заплаканное лицо. Просто трудно поверить.) Я глупый, грубый. Я не хотел. Я не хочу, чтобы на твоем лице была даже тень печали! (Надежда верит всем его словам.) Просто я прошу тебя помочь мне. Если хочешь…

Надежда. Хочу!

Макс. Я тебя не принуждаю. Только если сама хочешь.

Надежда. Хочу! Хочу!!! Скажи, кто тебя интересует? На кого смотреть?

Макс. Не сегодня, конечно. В другой раз.

Надежда. Прошу тебя, скажи. Кто?

Макс. Оставь это. Ешь спокойно.

Надежда. Но я хочу тебе помочь. Для меня очень важно помочь тебе!

Максим столько раз в жизни обманывал, что сейчас и сам больше не знает, когда лжет, а когда действительно что-то чувствует. Потому что и тогда, когда он лжет, он что-то чувствует. И сейчас чувствует, но, тем не менее, сомневается, а не обманывает ли сам себя. Поэтому он старается выиграть время. Чтобы ночью спать спокойно.

Макс. Давай поговорим о другом. Расскажи мне о себе.

Надежда. О себе? Но тут не о чем говорить

Макс. Не надо так. Расскажи мне… как ты живешь. Что ешь. Что видишь во сне.

Надежда. Живу обычно. Ем все. И сны вижу часто.

Макс. Вот как? О чем, например?

Надежда. Ну, например… Чаще о смерти. Мне снится, как люди вокруг меня умирают, а я их хороню.

Макс. Ах вот как…

Надежда. Часто мне снится бабушка. Ту, знаешь, ту мою бабушку… Помнишь?

Макс. Кто бы забыл.

Надежда. Мне снится, что она умерла, а я об этом не знала. Какие-то рабочие, совершенно незнакомые мне люди, какие-то из работающих на кладбище хоронят ее по чьему-то распоряжению И тут неожиданно в часовне оказываюсь я, прямо возле гроба, одна среди этих людей в синих комбинезонах. Стою, жду, что кто-нибудь появится, выразит соболезнование, что начнется отпевание, или, наоборот, все закончится, что кто-нибудь мне объяснит, как такое могло произойти, что с нами никого нет, как получилось, что моя бабушка перед лицом смерти осталась такой одинокой. Такой совершенно одинокой.

Вот так обстоит дело с этой женщиной. Даже при всем желании трудно чувствовать себя в ее обществе комфортабельно. Максим хотел бы вырваться из этого кошмара.

Макс. Да. Слушай…

Надежда (Надежда не слушает Максима). Потом я вдруг замечаю свисающую из гроба тонкую прядь волос, бабушкиных седых волос, вырванных, запутавшихся, зацепившихся за шуруп.

Макс. Это ужасно.

Надежда. Я подхожу, трогаю эту прядь, разглаживаю ее пальцами. И тут вдруг мне становится ясно, я понимаю, что это мои волосы.

Надежда замолкает. Максим не хочет ее подбодрить, не хочет, чтобы она продолжила. Более того, он хочет, чтобы Надежда замолчала навсегда.

Надежда. Как думаешь, это что-то значит?

Макс ИМ (глубоко вздыхает). Надежда, понимаешь… Я абсолютно в этом не разбираюсь. Я ничего не знаю о снах, ничего не знаю о смерти. Особенно о смерти, совсем ничего не знаю. И не хочу знать.

Надежда (смотрит на него очень сосредоточенно). Смерть вообще не так страшна. Бывают вещи похуже.

Макс. Мне что-то нехорошо.

Надежда. Макс…

Макс. Я чувствую, как что-то давит, что-то давит вот здесь…

Надежда (сосредоточена как никогда в жизни). Максим, послушай меня. Послушай меня внимательно, Сейчас ты встанешь и возьмешь такси. Поедешь прямо в больницу. Остановишь там первого же врача и скажешь, что тебе нужна срочная помощь. Они тебя примут, когда увидят, кто ты. Времени у тебя нет. Ты на грани инсульта.

Максим встает. Надежда устрашающе серьезна.

Макс. Откуда ты знаешь?

Надежда. Отправляйся.

И Максим, к счастью, верит ей. Уходит.

Затемнение

9.

И снова кухня Игнятовичей. За столом отец и сын, они должны о чем-то поговорить, Милан должен что-то сказать отцу, да он бы и сказал, если бы знал, как начать. Прислонившись к стене, стоит Алегра. Она слушает все с каким-то насмешливым выражением лица, если допустить, что десятилетний ребенок может такое выражение сделать умышленно. На ней балетная пачка и верхняя часть тренировочного костюма. Никто не обращает на нее внимания.

Милан. Папа, понимаешь… (Замолкает.)

Игнятович. Что, сын?

Пауза.

Милан. Послушай, я хотел тебе сказать…

Ничего.

Игнятович. Я тебя слушаю!

И опять ничего.

Милан. Видишь ли, вот…

Игнятович. Что я должен видеть, сын?

Милан. Не кричи на меня.

А Игнятович и не думал кричать.

Игнятович. Приходится кричать. Раз ты меня нервируешь.

Милан. Я, значит, тебя нервирую, уже нервирую! А ты даже не знаешь, что я собираюсь сказать.

Игнятович. Конечно, не знаю, раз ты не говоришь!

Милан. И не скажу, раз ты себя так ведешь!

Игнятович. Ну и не надо!

Игнятович встает, чтобы выйти. Игнятович давно уже потерял терпение во всем, что касается его сына. Сейчас видны только последствия.

Милан. Куда же ты? Я сказал, что нам нужно поговорить.

Игнятович. Пощади, сынок, о чем нам говорить?!?

Милан. Сядь, прошу тебя. Я не могу так, на ходу. И я не маленький сынок.

Игнятович садится. Против своего желания, покоряясь, но садится. Алегра молчит в своем углу, она по-прежнему стоит у стены и следит за разговором. Даю вам честное слово — она цинично усмехается.

Игнятович. Вот, я сел. Теперь можешь говорить?

Милан. Видишь ли папа… Понимаешь, те деньги…?

Игнятович. Какие деньги?

Милан. Вот, пожалуйста, ты опять кричишь.

Игнятович. Какие деньги?

Милан. Папа, мы так разговаривать не можем.

Игнятович. У меня нет никаких денег.

Милан. Есть, на книжке.

Игнятович. Они не мои. Это срочный вклад.

Милан. Так разорви договор до срока, папа.

Игнятович. А, вот что? Это невозможно.

Милан. Конечно же, возможно. Это твои деньги, ты можешь делать с ними, что захочешь.

Игнятович. Вот именно. Поэтому я и положил их на срочный вклад.

Милан. Но, папа…

Алегра (вмешивается). Дедушка…?

Игнятович. Что?

Алегра. Показать тебе, что я выучила?

Игнятович. Покажи, солнышко дедушкино!

Милан. Алегра, не сейчас…

Ребенок его вообще не слушает.

Алегра. Я приготовила один номер.

Милан теряет терпение.

Милан. Алегра! Ты слышала, что я сказал?

Алегра. Мне мама помогла.

Игнятович. Мама? Что ты говоришь? Давай, посмотрим!

Алегра бежит на другой конец кухни, на холодильнике стоит CD-плеер, Алегра включает его. Сначала слышна только мелодия, а потом и голос Кола Портера, та же песня «NightandDay». Алегра становится в позицию, чтобы начать исполнение отвратительного детского хореографического номера, одного из тех, которые дети исполняют для родителей и взрослых, к своему несчастью тоже оказавшихся здесь, когда они изображают из себя грациозно движущихся марципановых куколок, в то время как все присутствующие с восхищением следят за каждым их шагом, вздыхая, улыбаясь во весь рот и молитвенно сложив на груди руки, словно прося Богородицу, чтобы это чудо не кончалось как можно дольше.

Милан. Алегра, немедленно выключи это! Ты слышишь, что я говорю?!?

Девочка начинает танцевать, Игнятович улыбается и постукивает пальцами по столу в ритме слащавой мелодии. Милан кричит.

Милан. Алегра!

И словно по команде отца Алегра начинает еще и петь.

Алегра. Night and day, you are the one

Only you beneath the moon or under the sun…

Милан. Алегра, я тебе обещаю, ты будешь наказана!

Алегра. Whether near to me, or far

It’s no matter darling where you are

I think of you…

Милан. АЛЕГРА!!!!! (Встает, направляется к плееру выключить музыку.)

Игнятович. Браво, детка, браво!

Алегра продолжает танцевать, теперь она отбивает чечетку как Джинджер Роджерс в каком-то фильме, или по крайней мере так как это делает Джинджер Роджерс, по словам ее мамы. И поет теперь более низким голосом, имитируя джазовое пение.

Алегра. «…There’s an OH such a HUNGRY YEARNING burning inside of me…»

Милан. Я тебя сейчас убью! (Нажимает какую-то кнопку, чтобы выключить музыку, но ошибается и делает ее еще громче.)

Алегра. And this torment won’t be through

Until you let me spend my life MAKING LOVE TO YOU…

Отвратительно.

Игнятович. Браво! Браво!!!

Милан запутался в проводах, внизу, рядом с холодильником, где много что подключено через удлинитель с несколькими розетками, он что-то тянет, вытаскивает, вырвал бы все, если бы мог, в руках держит панель удлинителя, тянет и тянет провода…

Алегра. «Day and night, night and daaaaaaaay»

Одна из вилок наконец поддается, выдергивается из гнезда, Милан по инерции изо всех сил ударяет локтем в стену, падает, по дороге срывает со стены полку с поваренными книгами и другой тяжелой и никому не нужной кухонной дрянью, которая буквально засыпает его. А самое страшное то, что это, оказывается, не та вилка. Милана это сильно и глубоко задевает, но ни его отец, ни его ребенок не реагируют. Игнятович и не видит, что произошло, заваленный Милан на полу находится за его спиной, но зато Алегра видит все отлично. И не только не реагирует, но и с улыбкой заканчивает свой отвратительный номер под душераздирающие звуки скрипок. Вообще-то, может быть это и не хорошо, так часто повторять, что ребенок отвратителен, вот ведь ее дедушка так не думает. Он аплодирует ей изо всех сил.

Игнятович. Браво, солнышко, браво!!! Бис! Бис!

Милан. ПАПА!!!

Если бы Милан не держался рукой за локоть, который у него ужасно болит, то он, должно быть, придушил сейчас своего отца на месте. Алегра обнимается и сюсюкается с дедом, пакостно посматривая через его плечо на Милана.

Милан. Перестань ей аплодировать! (Хватает девочку за руку и оттаскивает ее от своего отца.) А ты, ты что, не слышишь, когда я к тебе обращаюсь?!

Алегра, кажется, немного напугана. Она кривит лицо в гримасу «сейчас я зареву».

Милан. Ты слышишь, что я говорю?

Алегра кивает головой.

Милан. Так что же ты не отвечаешь???

Алегра могла бы уже заплакать и тем самым решить проблему, но слезы никак не хотят течь.

Милан. И что ты вообще делаешь дома? Почему ты не в школе?!?

Алегра. Мама сказала…

Милан. Ты больна? Если больна, то перестань скакать!

Алегра. Я не больна! У меня аллергия…

Милан. Если ты не больна, то марш в школу!

Вот, слезы, наконец, потекли. И, разумеется, хныканье.

Алегра. Мне мама сказала!

Игнятович. Милан, сынок, не надо так…

Милан. Папа, не вмешивайся! Алегра, быстро собирай свои вещи и отправляйся к себе в комнату!

Это, похоже, подействовало. Алегра собирает вещи.

Игнятович. Сынок!

Милан. «Сынок»! При чем здесь «сынок»? Ты хоть знаешь, что она тут пела?

Алегра. Я знаю!

Милан. Тебя не спрашивают!

Игнятович. Понятия не имею. Английского я не знаю.

Игнятович считает, что этот факт достоин похвалы.

Алегра. А я знаю. На отлично!

Милан. Алегра! Что я тебе сказал?

Игнятович. Вот и прекрасно. Переведи дедушке, детка …

Милан. Папа…

Алегра. Хочу ЗАНЯТЬСЯ С ТОБОЙ ЛЮБОВЬЮ!!!

Игнятович. Как-как детка?!

Милан саркастически смеется.

Милан. Ну, видишь?

Алегра. Видишь, я знаю!

Милан. Ничего ты не знаешь.

Алегра. Знаю. Знаю! Мама мне объяснила! Это когда люди занимаются сексом…

Игнятович. Милан, сынок… Рановато для таких вещей!

Милан. А почему ты это МНЕ говоришь?

Игнятович. Так скажи Даде. Она твоя жена.

Алегра. Папа не может говорить маме ничего!

Тут Милан не выдерживает. Он буквально рычит, подчеркивая каждое слово.

Милан. МАРШ В СВОЮ КОМНАТУ

Алегра, наконец, замолкает. Она держит в руках свой маленький плеер, диски, какие-то вещи розового цвета, и, шаркая ногами в домашних тапках, повесив голову, плача, но не очень, через силу, направляется к себе в комнату.

Милан. Быстрее. И без единого звука.

Алегра лишь чуть-чуть ускоряет темп. Но даже этого достаточно. В конце концов она покидает кухню. Милан глубоко вздыхает, садится. Обхватывает голову руками, опираясь на локти, один из которых, пострадавший, снова начинает болеть. Лицо Милана искривляется от боли, он хватается за локоть.

Милан. Кажется, я сломал локоть.

Игнятович, как это только что делала Алегра, собирает свои вещи.

Игнятович. Ох, еще и это. Что с тобой, зачем было так кричать. Она же ребенок.(Направляется в сторону двери из кухни.) А про те деньги забудь. Они на срочном вкладе. (Выходя, добавляет, обращаясь к самому себе.) Надо же, весь день мне испортил.

Милан смотрит вслед отцу. Весь в сомнениях.

Затемнение

10.

Маленькая квартира Жанны. Это очень просто обставленная квартира одинокой женщины, во всем отличающаяся от квартир других героев. Низкие потолки, немного мрачновато, шведская мебель, никаких излишеств и украшений, ничего свидетельствующего о том, кто здесь живет. Всего одно кресло, или односпальная кровать, или только стол и стул. Жанна тоже принадлежит к мелкобуржуазному слою, как и все остальные персонажи, одни по рождению, другие благодаря браку, третьи внедрившись в него насильно; все, кроме Надежды, которая не принадлежит ни к чему. Но Жаннина буржуазная квартира, в которой она выросла, квартира с большой библиотекой (унаследованной или украденной во время революции), с пафосной архитектурой (высокие потолки и двустворчатые двери), с коллекцией плохих картин (подарки авторов) осталась маме, что совершенно нормально, и Жанне это в сущности абсолютно безразлично. Ей квартира нужна только для того, чтобы переодеться, выспаться, иногда что-нибудь поесть. Правда, сейчас посреди комнаты стоит тот самый огромный мамин чемодан, который, где и как его не поставь, все равно мешает. Из крошечной ванной комнаты, в которой теоретически они не могли бы и поместиться, протискиваясь друг за другом, выходят Жанна и ее мама. Госпожа Петрович, Жаннина мама, в домашнем халате, с мокрыми волосами, с размазавшимися бровями дрожит. Жанна полотенцем вытирает ей волосы, грубо, движениями, выдающими отсутствие опыта общения с детьми и стариками.

Петровичка. Хорошо, Жанна, хватит, хватит… (Хочет вырваться, прежде чем родная дочь свернет ей шею.) Все мне размазала.

Жанна. Мама, тебе надо потеплее укутаться и полностью высушить волосы!

Госпожа Петрович оглядывается вокруг.

Петровичка. Куда можно включить электробигуди?

Жанна. Какие электробигуди? Возьми фен! И надень носки и джемпер.

Петровичка. Хорошо, хорошо, вот, одеваюсь. (Берет охапку вещей, оглядывается вокруг. Ищет, где ей переодеться.)

Жанна. Иди в ванную. Здесь мало места, мама.

Петровичка заходит в ванную. Жанна кричит ей вслед.

Жанна. Что же ты не предупредила меня о том, что приедешь?

Петровичка отвечает из ванной.

Петровичка. Хотела сделать тебе сюрприз.

Жанна (смотрит на мамин полуоткрытый чемодан). Хотела сделать сюрприз, а получается, что промокла до костей! Знаешь, как это опасно в твои годы!

Петровичка. Ерунда! Это просто летний ливень.

Жанна. Надо было просто предупредить и не пришлось бы ждать на улице… (Достает из чемодана зимнее пальто.) А пальто ты зачем привезла?

Петровичка (выходит из ванной, одетая, причесанная. Берет из рук Жанны пальто). Мне не трудно было подождать.

Петровичка кладет пальто обратно в чемодан, закрывает его. Делает вид, что не слышала вопроса. Жанна смотрит на чемодан.

Петровичка. Я знала, до которого часа ты на работе. И что потом сразу идешь домой.

Жанна. Откуда ты могла знать, мама? Откуда ты могла знать, если я сама не знала своих планов?

Петровичка. А вот так, знала, и все.

Жанна. Но у меня есть какая-то своя жизнь, мама. Я, бывает, куда-то хожу, я не всегда дома. Нужно предупреждать.

Петровичка. Хорошо, в следующий раз предупрежу.

Сейчас Жанна могла бы продолжить препираться, но как, если мама не хочет. А Петровичка проявляет миролюбие, причем в такой манере, которая Жанну страшно нервирует.

Жанна. И зачем тебе такой чемоданище?

Петровичка. Так там мои вещи. Ты опять похудела. Давай поедим? Хочешь, я приготовлю нам обед?

Жанна утверждает, что медицина доказала: женщина в определенный момент своей жизни должна сделать выбор между избыточным весом и морщинами. И она свой выбор сделала. Достает сигарету, закуривает.

Жанна. Я не обедаю.

Петровичка. Только куришь.

Жанна. Да, курю, и курю столько, сколько мне хочется!

Петровичка. Хорошо, кури.

Опять то же самое. Петровичка никак не идет на ссору. Жанна гасит сигарету.

Жанна. И… какие у тебя планы?

Петровичка. Никаких. У меня нет никаких планов. Я совершенно свободна.

Жанна. Я имела в виду, на сколько ты ко мне приехала?

Петровичка. Насколько ты скажешь.

Жанна. А что я могу тебе сказать? Скажи ты, как ты планировала?

Петровичка. Я думала остаться до тех пор, пока тебе не надоест.

Жанна. Мама, ты мне не мешаешь. Оставайся сколько хочешь. Я просто хотела знать. Оставайся на все выходные. Или на неделю, если хочешь…

Петровичка. А-а, только и всего-то…

Жанна. Мама, я именно поэтому и спрашиваю, что ты планировала?

Петровичка. Нет, я ничего не планировала.

Жанна теряет терпение, если вообще можно говорить, что оно у нее когда-нибудь было.

Жанна. С тобой действительно просто невозможно говорить! Я тебя по-человечески спрашиваю, почему бы тебе по-человечески не ответить?

Петровичка. Прошу тебя, не надо сразу кричать.

Жанна. А как мне не кричать, если ты меня нервируешь!

Петровичка. Лучше мне было не приезжать…

Жанна. Нет, лучше бы было предварительно позвонить мне и обо всем договориться.

Петровичка. А что, я тебе чем-то мешаю?

Жанна. Ты мне не мешаешь. Но у меня есть своя жизнь.

Петровичка. Ну, есть и есть. Кто тебе запрещает иметь свою жизнь? Ты занимайся своими делами, я своими, как будто меня и нет здесь.

Жанна вздыхает. Закуривает еще одну сигарету.

Петровичка. Я пойду на кухню, включу бигуди. А ты можешь считать, что меня нет.

Петровичка достает свои старинные электробигуди. Направляется на кухню.

Жанна. Тебе точно ничего не нужно?

Петровичка. Абсолютно ничего, детка. Занимайся своими делами. Договаривайся, уходи, куда надо и с кем надо, а меня как будто здесь и нет.

Жанна. Ну, хорошо.

Жанна сдается. И вот, когда мы думаем, что все уже улеглось, Петровичка все-таки не выдерживает. Выходя, она бросает.

Петровичка. Только я знаю, что у тебя никого нет.

И исчезает из комнаты. Нужно ли как-то особенно подчеркивать, что чувствует Жанна? Что она взбешена, что она еще больше, чем просто взбешена, если такое вообще возможно? Но она решает держать себя в руках. Решает попытаться сохранять контроль над собой, своей жизнью, своим домом. Повторяет сама себе.

Жанна. Яненервничаю, яненервничаю, яненервничаю…!

И так сто раз. А нервничает ужасно. Закуривает еще одну сигарету. Затягивается, глубоко затягивается, просто заглатывает дым, глотает его, пьет, задерживает дыхание, чтобы дым подольше остался в легких, пока у нее не начинает кружиться голова. Немного успокаивается. Выдыхает. Садится, берет телефон. Ставит перед собой пепельницу, полную пачку сигарет, разваливается в кресле и набирает какой-то номер. Ждет ответа. На заднем плане мелькает ее мама.

Жанна. Алло? Это Жанна… Здравствуй, детка, мама дома?… А, на родительском, ясно. А когда вернется?… Да я же говорю тебе, Жанна… Что значит, какая Жанна?! Ну, мамина подруга… Детка, у меня нет времени, просто скажи, когда она возвращается?… А когда это «после»?… Послушай, детка, я же тебе говорю, у меня нет времени, чтобы слушать, как ты морочишь мне голову. (У Жанны нет детей.) Я же тебе сказала… Ну и что, что я сказала?… Нет, мне не запрещено, это может быть тебе запрещено… Но мне твоя мама не может запрещать… Послушай, малышка, скажи маме, что я звонила, поняла. И не пудри мне мозги.

Жанна бросает трубку. Какое счастье, что у нее нет детей. Петровичка опять мелькает в глубине квартиры и тут же исчезает. Жанна закуривает новую сигарету, набирает новый номер. Жанна столько курит, что иногда создается впечатление, что одновременно дымится две сигареты. Кстати, такое иногда действительно бывает.

Жанна. Алло? Это Жанна. Чем занимаешься? … А, вот оно что. А для кого?… А кто они такие?… А я их не знаю?… Нет, нет, просто так спрашиваю. А что готовишь? А на сколько человек?… Две пары, это немало. А что отмечаете?… А, просто так… Я? Нет, нет, некогда, у меня другие планы, я просто так спрашиваю. Что у вас нового?… Да, я понимаю, что ты готовишь, но говорить-то ты можешь? Ты же не больного оперируешь. И не научную статью пишешь. Я имею в виду, что тебе не нужно концентрироваться… Да вовсе я не нервничаю, просто ты меня нервируешь!.. Ладно, знаешь что, сконцентрируйся на плите, а когда сможешь сконцентрироваться на телефоне, позвони. Пока!

Жанна бросает трубку. Снова показывается ее мама.

Петровичка. Какая неприятная особа эта твоя подруга.

Жанна. А ты, значит, подслушиваешь?

Петровичка. Что я могу сделать? Квартира маленькая. Я не могу не слышать.

Мама снова исчезает в кухне. А Жанна это такая женщина, которую в жизни поддерживает надежда, поэтому она набирает новый номер. Ждет ответа. Где-то там, в чьей-то квартире, телефон звонит, звонит, звонит. Никто не подходит. Жанна кладет трубку. Снова набирает тот же номер. Снова ждет, телефон снова звонит, звонит, звонит. Ответа нет. Жанна кладет трубку. Кричит маме.

Жанна. Мама, ты что делаешь?

Мама выходит.

Петровичка. Я на кухне. Тебе что-нибудь нужно?

Жанна. Мне ничего не нужно, я просто спросила, что ты делаешь.

Петровичка. Я ничего не делаю. Сижу на кухне, чтобы тебе не мешать.

Жанна. Мама, прошу тебя, не разыгрывай из себя жертву. Сиди там, где тебе хочется, ты мне не мешаешь.

Петровичка. Хорошо.

Жаннина мама направляется на кухню. Все-таки она продолжает разыгрывать из себя жертву.

Жанна. Ну, куда ты опять пошла?

Петровичка. На кухню.

Жанна. Ну вы на нее посмотрите!.. И что ты там собираешься делать?

Петровичка. Детка, прошу тебя, позволь мне идти туда, куда я хочу!

Жанна. А ты хочешь именно на кухню?

Петровичка. Да.

Жанна. Тогда так и скажи, что идешь на кухню, потому что хочешь идти на кухню, а не потому что не хочешь мне мешать!

Мама бросает на Жанну взгляд, ничего ей не говорит и без слов направляется на кухню.

Жанна. Мама, ты меня слышала? Мама ты слышала меня?!?

Петровичка. Слышала, причем слышала не только я, но и все соседи, так ты кричишь!

Жанна. У меня нет соседей! Я могу кричать сколько угодно.

Петровичка. Да ты все время кричишь.

Жанна. Я кричу, когда ты меня нервируешь.

Петровичка. Вот я и сижу на кухне, чтобы тебя не нервировать.

Жанна. Ну, тогда должно быть я сошла с ума! Наверное, я действительно сошла с ума! Мама, а что ты только что сказала? Ты не помнишь, что ты только что сказала? Что сидишь на кухне, чтобы…

Старая дама прерывает ее. Как-то особенно сокрушенно отвечает.

Петровичка. Да. Я сказала.

Жанна. Так почему же ты теперь говоришь что-то другое? Почему, мама?

Жаннина мама молчит, и это еще больше нервирует Жанну.

Жанна. Мама, прошу тебя, не молчи, скажи что-нибудь.

Петровичка. Хорошо, детка, я ошиблась. Теперь я могу идти?

Жанна. Но мама!!! Прекрати строить из себя жертву!

Петровичка. Хорошо, прекратила. Можно идти?

Жанна. Ты это специально делаешь. Ты специально приехала сюда, чтобы меня мучить. Чтобы меня за что-то наказать. За что ты меня наказываешь, мама? За что? Что я сделала? В чем я виновата, мама?

Петровичка смотрит в пол. Ждет, чтобы у дочери прошел и этот приступ. А он никак не проходит.

Жанна. Я же не виновата, что ты одинока? Что ты старая и несчастная? Что ты не знаешь, что делать со своей жизнью?!?

Это для Жанниной мамы уже слишком. Если до сих пор она только разыгрывала из себя несчастную, то теперь она действительно себя такой чувствует.

Петровичка. Как тебе не стыдно.

Жанна наконец-то замолкает. Петровичка поворачивается и уходит на кухню Жанна вздыхает, закуривает новую сигарету. От нервного напряжения курить хочется уже всем зрителям. Жанна берет себя в руки.

Жанна. Мама! Мама, прости меня. Просто я разнервничалась. (Ответа нет.) Мама, ты на меня сердишься?

Петровичка (кричит, не появляясь). Нет.

В сущности, у матери и дочери вообще нет необходимости перекрикиваться, потому что это маленькая квартира, в которой можно совершенно нормально переговариваться из комнаты в комнату, не повышая голоса.

Жанна. Сейчас я соберусь и пойду. А ты располагайся, распакуй вещь. Можешь посмотреть телевизор.

Ответа нет.

Жанна. Слышишь?

Петровичка. Слышу.

Жанна делает еще несколько затяжек. Жадно, некрасиво. Потом вздыхает, берет телефон. Набирает новый номер. Ждет.

Жанна. Алло, Макс, это я. Я так и думала, что ты где-то в городе. Я тебе просто так звоню, узнать где ты, что делаешь, не пойти ли нам куда-нибудь выпить по рюмочке? Позвони мне, когда вернешься, повидаемся, поболтаем. Наверное у твоей бывшей жены есть право узнать новости — узнать, как твоя нынешняя жена, как твоя девушка… Наверняка ты снова завел какую-нибудь девчонку?… Так что позвони мне сегодня, когда вернешься. Да, тебе опять пришла сюда какая-то почта. И кто это тебе до сих пор пишет на этот адрес? (Жанна тянет время. Ей очень хотелось бы с ним поговорить.) Ну, звони, баай… Да, и еще знаешь, зачем тебе мобильный, раз ты никогда по нему не отвечаешь! (Кладет трубку. Телефон тут же звонит. Жанна снимает трубку после первого же звонка, она полна печальной надежды.) Алло? (Слушает, слушает, слушает. Потом разочарованно отвечает.) Вы ошиблись номером. (Жанна грустно кладет трубку. В дверях кухни стоит ее мама. Она полностью готова к выходу, и туфли, и брови, и плащ. В руках сумка, которую она крепко сжимает.) Ты куда собралась? (Жаннина мама молчит. Точнее, она всем своим видом дает понять, что не хочет говорить.) Мама, куда ты собралась?

Петровичка. Я ухожу.

Жанна. Куда ты пойдешь? Мама, ты слышишь? Ответь, пожалуйста, куда ты пойдешь?

Петровичка. Послушай, детка. Мне семьдесят шесть лет. И я твоя мать. Ты не должна так себя вести.

Жанна. Знаю, мама. Извини.

Жанне искренне жаль.

Петровичка. Ты такая дикая.

Жанна. Знаю.

Мать и дочь смотрят друг на друга. Они на грани того, чтобы расплакаться. Обе.

Петровичка. Поэтому муж тебя и бросил.

Жанну словно ударили по лицу. Некоторое время она просто не может придти в себя. Потом очень холодно говорит.

Жанна. Убирайся отсюда вон. Немедленно убирайся вон.

Петровичка обиженно тянет к себе свой огромный чемодан. Жанна и не собирается ей помогать. Они не кричит, она невероятно спокойна.

Жанна. Уходи из моего дома и больше никогда не появляйся. Я не хочу больше никогда о тебе слышать. Никогда.

Петровичка выходит за дверь, таща чемодан. Жанна не двигается с места. А потом слышен грохот. Несколько ударов чемодана о ступеньки и тупой звук ударившегося о бетон старческого тела. Жаннина мама тихо вскрикивает. Потом не слышно больше ни звука. Жанна ждет, но ничего не слышно. Тогда она в панике бросается к двери.

Жанна. Мама! Мама!!! (Жанна с криками выскакивает за дверь). Мама!!!

Затемнение

11.

Кухня Игнятовичей. За столом друзья — академик и кандидат в академики, на столе перед ними ничего нет. Два человека, друзья студенческих лет сидят рядом. Один кто-то, другой никто. И страшно бы хотел тоже стать кем-то, до того как умрет. Алегра сидит напротив, наблюдает за ними, не сводя глаз.

Игнятович. Не знаю, чем тебя угостить.

Симич. Я ничего не хочу, спасибо.

Игнятович. Дада не любит, когда я хозяйничаю на кухне.

Симич. Я же сказал, мне ничего не надо.

Игнятович. Может сделать тебе чай?

Алегра. Мама сказала, чтобы ты ничего не трогал.

Игнятович. Хорошо, но ведь чай можно?

Алегра. Мама сказала.

Игнятович. Хорошо детка. Дедушка знает.

Симич. Я все равно не пью чай.

Игнятович. Да и я его не пью. После него потом только бегаешь.

Игнятович вырос на селе. А Симич в городе. Первого отличает естественный взгляд на вещи, которого второй стыдится.

Игнятович. Так скажи, что ты хотел, а потом тебя Милан подбросит, когда сам поедет…

Симич. А, нет. Нет нужды. Я пойду пешком.

Игнятович. Пешком? По такому дождю?

Симич. Я не сахарный.

Игнятович. Ладно, как хочешь.

Потом оба замолкают. Один обдумывает как начать, второй ждет, когда первый начнет, а он все никак не начинает. Так продолжается некоторое время. Игнятович, сдержанный, как и обычно, теряет терпение.

Игнятович. Послушай, Милисав, я не хочу тебя подгонять, но мы не можем сидеть так весь день! Давай, выкладывай, что ты хотел сказать?

Симич. Ну, да. Да. Понимаешь. Эта моя кандидатура.

Игнятович. Ах, вот оно что? Что же ты сразу не сказал? Я-то уже бог знает что подумал… Знаешь, я ведь сказал тебе — ну, не повезло, не судьба. По крайней мере, на этот год. Следующим летом… ну, что тебе сказать, можешь снова попробовать. Только… Честно говоря, я не верю.

Симич. А почему? Из-за чего?

Игнятович. Видишь ли, Милисав, я тебе уже говорил, это ведь не просто так, какая-то группа граждан. Они элита этой страны. Они самые умные из всех. Это высший интеллектуальный институт.

Симичу стыдно, что его друг не стесняется с ним так разговаривать.

Симич. Но ты там член.

Игнятович. Ну, да!

Симич. А разве ты не имеешь какого-то влияния? Авторитета?

Игнятович. Имею, не отрицаю. Но имею именно потому, что не пользуюсь им как попало. Если все остальные против, то и я против. Против течения я плыть не собираюсь.

Нервы подводят Симича.

Симич. Но послушай! Это же ты предложил мне подать заявление о приеме!

Игнятович. Я, не спорю…

Симич. Мне бы это и в голову не пришло!

Игнятович. Так что же ты теперь так горячишься?

Симич. Неужели ты не понимаешь?

Игнятович. Вот именно, не понимаю. Что ты так уперся?

Симич. Павле, но ведь и у меня есть честь.

Игнятович. Скажите, пожалуйста, честь! А при чем здесь честь? Не придавай этому такого значения, Милисав, прошу тебя! Я действительно предложил тебя, но обстоятельства не благоприятствовали… Забудь, брат, оставь все это, не напирай так!

Симич. Забыть? Так же, как ты забыл, чем мне обязан? Как я твоему сыну…

Симич замолкает, не хочет говорить в присутствии девочки.

Игнятович. Что ты моему сыну? Помог получить диплом? Ну, так и что? Много ему толку было от этого диплома. Даже пяти лет не продержался на службе.

Симич. Не стоит перед ребенком.

Игнятович. Вот и не надо.

Симич. Детка. Пойди-ка ты отсюда, поиграй.

Алегра. Это что же, вы меня гоните из моего дома?

Игнятович. Милисав, не серди ее.

Симич. Тогда ты ей скажи.

Игнятович. Я?

Алегра. Значит, вы мне сказали, чтобы я шла отсюда? Отсюда, из моего дома?

Игнятович. Нет, солнышко. Никто этого не имел в виду. Ведь правда?

Алегра. Под дождь?

Симич. Я действительно не это имел в виду.

Алегра. А что же вы имели в виду?

Симичу как-то странно, что он теперь должен оправдываться перед десятилетним ребенком, пусть даже ее фамилия сто раз Игнятович.

Симич. Послушай, девочка, нам с дедушкой нужно поговорить об очень важном деле. Таком, которое не для детских ушей.

Алегра. Значит, я не должна этого слышать.

Симич. Верно.

Алегра. Значит, есть такие вещи, о которых я, в моем доме, не должна слышать?

Симич. Да что же это такое, Павле?

Игнятович. Послушай, Милисав. Вот что я тебе скажу. Ребенок прав. В ее доме ты не можешь ей приказывать. И еще я тебе вот что скажу, раз уж ты так настаиваешь. Знаешь, почему они тебя не примут? Знаешь, почему? Потому, что ты был коммунистом, вот почему!

Алегра. Вы коммунист?!?

Алегра выкрикивает это так как какой-нибудь другой ребенок выкрикивал бы: «У вас вши?!?» или «Вы еврей»?!? или «Вы цыган!?!»

Симич. Я? Коммунист? Как… Но это же было еще в гимназии?!

Игнятович. Но, тем не менее, было!

Симич. Еще до второй мировой войны, понимаешь!

Алегра. Вы коммунист! КОММУНИСТ!!!

Алегра, в сущности, понятия не имеет, что значит слово, которое она выкрикивает. Но она знает, что если так продолжать, то Симичу грозит нервный срыв. Поэтому она и кричит.

Симич. Но и ты им был! Причем гораздо дольше!

Алегра не перестает выкрикивать свое, поэтому оба вынуждены ее перекрикивать.

Алегра. Коммунист, коммунист, коммунист, коммунист…

Игнятович. Это другое дело!

Симич. Но я вышел из партии!

Игнятович. А меня исключили! Чувствуешь разницу? Я был плохим коммунистом!

Алегра в конце концов перестает кричать. В тот же момент замолкает и Симич. Алегра забирается к Игнятовичу на колени. Обнимает дедушку и пакостно смотрит на Симича.

Алегра. Дедушка, скажи коммунисту, чтобы убирался из моего дома.

Игнятович. Ты вроде какого-нибудь диссидента, но этого совсем недостаточно.

Симич. Не достаточно?

Игнятович. Да, недостаточно.

Алегра. Дедушка, скажи коммунисту…

Игнятович все-таки ничего не говорит. Все-таки ему неприятно. Симич встает.

Симич. Тогда я пошел.

Игнятович. Это будет самое лучшее. И больше не приходи. Незачем. Живи своей собственной жизнью, оставь амбиции. Мой тебе совет.

Симич цедит сквозь искусственные зубы.

Симич. А мой тебе совет, Павле, подумай, как бы кто-нибудь не заговорил. И не рассказал бы, чем ты занимался в молодости. Кого ты погубил, причем собственными руками, Павле.

Игнятович. Ладно, Милисав, хватит. Иди уже.

Симич. Подумай, как бы я не заговорил. Кого и как. Собственными руками.

Игнятович. Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Игнятович лжет, просто он давно примирился с самим собой. Его ничто не мучит, его не грызет совесть. Ничего.

Симич. Как бы я тебе не напомнил, Павле! И не назвал точное число. А ты на это число можешь поставить в лотерее и посмотреть, что оно тебе принесет!

Игнятович. Давай, давай, ступай.

И Симич выходит. Из кухни, из дома, из жизни этого человека. Игнятович остается со своей внучкой, спокойный, потому что совести у него нет.

Алегра. Дедушка, а этот человек действительно коммунист?

Игнятович молчит. Не отвечает.

Алегра. Дедушка, а что такое коммунист?

Игнятович некоторое время думает. Потом формулирует.

Игнятович. Это никто, детка. Этот человек просто — никто.

Затемнение

12.

Площадка для отдыха на автостраде, деревянная скамья, стол для еды, все сделано из бревен, или в похожем стиле. Контейнер для мусора, переполненный, следы пребывания автотуристов, обедов водителей и их спутников. Фредди ведет под руку своего отца, злобного старика с палкой. Ступает старик тяжело, левая нога существенно замедляет его движение. Фредди внимателен, терпелив, идет медленно, тем темпом, который задает отец, в другой руке несет корзину, полную еды — бутерброды, фрукты, вода.

Фредди. Осторожно, папа. Мы никуда не спешим. Осторожно.

Отец Фредди медленно садится на скамью. Опирается на свою палку, смотрит, как и обычно, куда-то вдаль. Фредди остается стоять. Он ставит рядом с отцом корзину с едой.

Фредди. Здесь у тебя все есть. Бутерброды, цыпленок в фольге, яблоки, молоко.

Отец никак не реагирует. Он не реагирует никогда, никогда не подает ни малейших признаков того, что понимает, что ему говорят, что он вообще слышит, что ему говорят. Он только своим обычным злым взглядом следит за какой-то точкой на горизонте, но неизвестно, видит ли он вообще что-нибудь. Фредди делает последнюю попытку.

Фредди. Там и сахар есть. Папа. У тебя здесь есть сахар.

А старик не реагирует. Даже на слова о том единственном, что он любит, что всегда крадет, тайком сует в рот, из-за чего ему ампутировали пальцы на правой ноге и при этом все равно не смогли остановить процесс, даже на него, на сахар, старик не реагирует. И это помогает Фредди решиться. Ему ясно, что его старый отец ничего больше не понимает, ни о себе, ни о том, где он находится, ни о том, что его окружает, ни о чем.

Фредди. Ладно, папа. Я пошел.

Фредди тем не менее колеблется. Потому что его план все-таки чудовищен. И вообще, не вполне ясно, действительно ли он это сделает, оставит здесь, на этом месте родного отца, который утратил разум и не знает больше даже собственного имени, а если бы он его знал, то от этого не было бы никакого толку, потому что он и так уже годами молчит, ни с кем не разговаривает, только вот так, опершись на палку, молча смотрит перед собой. На самом деле ни его дети, ни кто-нибудь другой не знают точно, почему отец перестал говорить. И отчего вдруг стал злым. И на кого он зол. Или за что. И как это так. Итак, Фредди все-таки колеблется. Потому что может быть его отец именно сейчас отреагирует. Может быть он подаст какой-нибудь знак, может быть как-то покажет, что у него остался разум, что он понимает. «Вообще-то, — думает Фредди, — то, что я сейчас делаю, это для него добро. Потому что может быть это его разволнует, встряхнет, вырвет из совершенно бессловесного состояния, этот шок может пробудить его из глубокого сна, ведь он ведет себя как человек, который спит, а сам, как это ни странно, ходит во сне.» Так говорит Фредди самому себе, чтобы тут же на месте не скончаться от угрызений совести. А отцу он говорит.

Фредди. Я пошел.

Фредди засовывает руку в отцовский внутренний карман. Достает его бумажник, из него документы с фотографией. Кладет в карман к себе. Потом из другого своего кармана вытаскивает пачку денег, толстую пачку купюр, часть кладет отцу в бумажник, остальные рассовывает по его карманам.

Фредди. Тут тебе хватит. Я даю тебе все, что у меня было. (Под конец Фредди из последнего своего кармана вынимает фотографию. Небольшую фотографию, черно-белую. Ее он тоже кладет в бумажник отца.) Это мы, Дада и я. Летом, в Сутоморе, в семьдесят восьмом. Тебя здесь нет.

Йович не реагирует. Ни движением, ни вздохом, ни глазами. Фредди еще некоторое время смотрит на отца. Потом резко поворачивается.

Фредди. Прощай, папа.

Фредди удаляется от отца. Отец остается сидеть. Слышен звук запускаемого мотора, как-то слишком громко, похоже на эхо. Старик по-прежнему сидит. Фредди включает передачу и резко нажимает на газ. Отец не двигается, не мигает. Автомобиль удаляется, Фредди навсегда покидает своего отца. Старик сидит долго. Опираясь на палку, глядя перед собой. Весь гам площадки возле автозаправки, площадки для отдыха на автостраде, крики детей, автомобильных моторов, которые запускают или глушат, голоса людей, которые перекликаются, сигналят, сердятся, целуются, все это постепенно стихает. Старик продолжает сидеть, совершенно неподвижно. Потом, впервые за много лет, голосом, звучание которого он и сам уже забыл, старый человек начинает говорить

Йович. Однажды мои дети были очень горды мною.

Однажды. В Сутоморе, на море.

Во время набега саранчи.

Весь пляж над нами смеялся, открыто, в лицо.

А я их давил и ногами, и руками, и палкой.

И я защитил своих детей.

И это все. Все, что Йович имеет сказать. Слышится гром, вот-вот начнется ливень. И тут вместо дождя на голову старого человека начинает сыпаться сахар. Сахар сыпется, сыпется, почти засыпает его.

Затемнение

Конец первой части

Вторая часть

13.

Перед натянутым куском синей ткани, какой бывает в телевизионных студиях без декораций, Дада с дистанционным пультом в руке рассказывает о прогнозе погоды. Дада красива как всегда, даже еще немного красивее, несмотря на то, что ее живот стал еще больше. И на телевидении она говорит в той же своей манере, тем же голосом, только еще на октаву выше, с той же своей артикуляцией «под ребенка», только еще более утрированной. Дада комментирует зрителям метеорологическую карту, показывая на ней рукой. Если бы у нас был телевизор, перед нами появилась бы карта, выполненная компьютером. А так мы не понимаем ничего. Тем не менее, Дада выступает с большим подъемом.

Дада. Солнце взойдет ровно в шесть часов и сорок шесть минут, а зайдет в восемнадцать часов и сорок шесть минут, что делает завтрашний день не совсем обычным. Дело в том, дорогие телезрители, что завтра осеннее равноденствие, или же, на языке профессионалов, эквиноциум, то есть день, когда Солнце пересекает небесный экватор и перемещается из северного земного полушария в южное. (Неправильно показывает юг.) А непрофессионалам я должна напомнить, что это грустная для нас новость, потому что осеннее равноденствие означает и официальное окончание еще одного лета и приближение зимы. (Печально вздыхает.)Завтра утром облачно и дождливо сначала в северных, а потом и в центральных областях, в то время как на юге страны в первой половине дня будет сухо. (Опять неправильно показывает юг.) Во второй половине дня прояснение, вызванные антициклоном воздушные потоки буквально сдуют облака, скопившиеся над нашей прекрасной страной, и уже в послеполуденные и вечерни часы произойдет резкое повышение температуры. Ветер слабый, до умеренного, южный. Давление выше нормы, минимальная температура днем от двенадцати до пятнадцати градусов, максимальная до двадцати пяти. (Дада работает на национальном телеканале, поэтому и выражается соответствующим образом.) Такая погода сохранится всего несколько дней, ну, а потом конец. Поэтому призываем вас — пока еще есть возможность, воспользуйтесь этим бабьим летом, пока оно не закончилось, потому что никто из нас не знает, что принесет нам завтрашний день. (Слова напоминают бред, она смотрит в камеру.) От имени съемочной группы, от имени всего национального телеканала, желаю вам приятного вечера. (Дада немного выжидает. Смотрит куда-то наверх.) Готово? (Ответа нет.) Что опять происходит с моим гримом? Почему у меня так блестит лицо? (Дада ждет ответа. В бешенстве шипит.) Пожалуйста, объясните, наконец, кто-нибудь этой девчонке, как нужно работать.

Затемнение

14.

Терраса в доме Фредди, большой стол накрыт на шестерых, много еды, которую никто не ест. На этой террасе, да и во всей драме, похоже, у всех какие-то проблемы с едой: Даде есть противно, Жанна и Фредди не едят в принципе, Макс после своего легкого инсульта сидит на диете, у Милана нет аппетита, но зато он много пьет, а Надежда, как правило, перед тем как пойти в какую-нибудь компанию, поглощает солидный обед. Потому что с тех пор как она с Максом, она всегда к концу ужина остается голодной. Так что никто ничего не ест, только время от времени что-нибудь пьет. Тем не менее, поверите вы или нет, это дружеский ужин. Вечер очень приятный, Дада вчера сказала правду, сейчас не меньше двадцати пяти градусов. Небо ясное, красивое, видна каждая звезда.

Фредди. Почему никто ничего не ест? Для кого я заказал столько еды?

Этим летом Фредди сделал операцию. У него коллаген во рту и натянутые веки. Выглядит он как чудовище. Надежда может и положила бы себе что-нибудь, но ей не хочется выделяться. Она колеблется.

Милан. Я, может быть, выпил бы еще немного вина…

Фредди. Бутылка перед тобой. Наливай сам.

С этого момента и дальше Милан наливает себе сам.

Дада. И, Макс, когда вы выходите? Я имею в виду, вы поправились?

Макс. Полностью.

Жанна. Причем невероятно быстро, просто чудо какое-то!

Макс. Конечно, мне очень повезло. В том смысле, что я вовремя обратился, важна была каждая минута. Вот, пусть вам Жанна подтвердит мнение консилиума — если бы я приехал чуть позже, то все…

Жанна. … было бы кончено.

Дада. Ужас. Но откуда вы узнали, как вы почувствовали, что вам грозит? Все-таки это инсульт!

Макс. Легкий. Легкий инсульт. Да вот так, просто почувствовал. Интуитивно.

Надежда смотрит на него. Он отводит глаза.

Макс. Странное состояние, я имею в виду болезнь. Когда понимаешь, что все… все так относительно.

Макс (говорит не умолкая). Вот, сейчас ты здесь, а в следующий момент тебя уже не будет. Когда почувствуешь, что только случайность отделяет тебя от…

Дада. Смерти?

Макс шокирован. Он не любит произносить это слово.

Макс. От этого. Не люблю я это слово. Просто-напросто понимаешь, что живот это ничто, так, мираж… И начинаешь обо всем думать совершенно иначе. Тогда задаешь себе вопрос, а что я, в сущности, сделал для этого мира? Что здесь после меня останется? Ничего!

Дада. Перестаньте, прошу вас. Не надо так!

Макс. Ничего, уверяю вас, одни мелочи. Какие-то крошечные… точечки в истории. Этот человек полагает, что он точечка в истории. А разве это так уж мало?

Макс. И тогда начинаешь совсем иначе смотреть на вещи. Перераспределяешь в голове весь пазл, решаешь что-то сделать, что-то, в чем действительно есть смысл. Как только я почувствовал себя немного лучше, я раздал почти все свои деньги. Пожертвовал на детей-беженцев, на две церкви и на санаторий в Промайне. (Поясняет.) Санаторий тоже для детей. (Наслаждается весомостью своего поступка.) Разумеется, все это анонимно.

Макс очень важен. В собственных глазах. Все молчат, восхищенные. В той или иной степени. Потом Надежда искренне спрашивает. И вообще безо всякой иронии.

Надежда. Как же анонимно, если… вы нам сейчас рассказали?

Жанна. А вы на вы? Старая школа, да Макс?

Макс игнорирует оба вопроса.

Макс. Во всяком случае, к работе я приступаю в эти выходные. Суббота, вечер, прайм-тайм.

Дада. Если бы вы знали, как мы этого ждем! Просто истосковались!

Жанна. Именно так, хочу, чтобы вы этознали. Настоящего телевидения просто нет. Остались одни развлечения.

Надежда. А что такое мираж?

Опять ей никто не отвечает. Может быть, никто и не заметил ее вопроса.

Жанна. А ты, Фредди, смотришь Макса?

Фредди скучен этот разговор. Он трогает свои губы.

Фредди. Нет.

Все замирают, словно не уверенные, что правильно расслышали. Но Фредди подтверждает.

Фредди. Нет, нет. Не смотрю.

Макс. Правда?

Макс улыбается. Он думает, да, неплохая шутка. Этот человек, Макс, настолько суетен, что просто не может представить себе, что есть кто-то, кто его не смотрит.

Фредди. Я телевизор вообще не смотрю. Только порнушку и Даду.

Дада. Фредди!

Ну, началось. Дада на все, или почти на все, что говорит ее брат, отвечает подчеркнутой артикуляцией его имени. Тем временем Надежда потихоньку смеется.

Надежда. Ох!

Толкает локтем Макса, который этим вечером, словно укутанный звукоизоляцией, ничего не чувствует. Дада взглядом простреливает Надежду.

Фредди. Мультяшки, мультяшки, а не порнушки! Я ошибся.

Вообще-то, на самом деле, нет, он не ошибся. Скалится.

Дада. Дорогой, не говори так…

Фредди. По правде говоря, не знаю, на что смешнее смотреть, на тебя, когда обнаруживается, что ты не знаешь, где находится юг, или на зайчика, который бежит прямо на охотника…

Дада. Ты что хочешь сказать…?

Фредди. … а охотник начинает за ним гнаться. Чтобы загнать в него пулю.

Дада. Ты что, хочешь сказать, что я не знаю, где юг?

Надежда умирает от смеха. И Милан бы тоже хотел, но не смеет.

Фредди. Такая прелесть, ты опять неправильно показала.

Дада. Ты, дорогой, ничего в этом не понимаешь! И не знаешь, что у нас за техника, монитор опять сломался.

Фредди. При чем здесь монитор? Ты-то должна знать стороны света?

Теперь не выдерживает и Милан. А Надежда так просто готова описаться от смеха.

Надежда. Ой, не могу…

Дада поворачивается к Милану. Она совершенно спокойна.

Дада. Кто эта особа? (Она имеет в виду Надежду.)

Милан (пожимает плечами). Понятия не имею. (Подливает себе вино.)

Надежда. Так я же … Надежда. Мы вместе работаем.

Дада абсолютно игнорирует Надежду. Оборачивается к Фредди. Смотрит на него вопросительно. Надежда тем не менее продолжает.

Надежда. Я тебя сегодня гримировала. И вчера. И позавчера. Всю прошлую неделю.

Дада продолжает смотреть мимо Надежды. И смотрит она, в частности, на Фредди. Причем вопросительно.

Дада. Как она сюда попала?

И Фредди пожимает плечами, показывает на Макса.

Дада. Это что, какая-то ваша подруга?

Макс предпочел бы не отвечать, но это невозможно. А если уж отвечать, то: нет, я с ней вообще не знаком, но и это невозможно. Поэтому он начинает неопределенно тянуть.

Макс. Ммммммммм… (Потом неожиданно выворачивается.) Милан, мне понадобится твой отец.

Его ммммм… перескальзывает в другое «м». Надежда грустнеет. Мужчина, с которым она пришла на этот неприятный ужин, с совершенно неинтересными ей людьми, делает вид, что с ней незнаком. Или отказывается признать, что знаком. В любом случае — стыдится ее.

Милан. Зачем?

Макс. Для интервью. Я готовлю нечто совершенно спешл. Тайная полиция и коммунистическое прошлое…

Милан. Он не согласится.

Дада. Почему не согласится?

Жанна. Да, почему?

Милан. Не захочет говорить об этом.

Жанна. Откуда ты знаешь, может и захочет.

Макс. Мне люди не отказывают. Ты только договорись о контакте.

Милан. Наверняка не согласится.

Дада. Ну откуда ты знаешь, что не захочет? Почему ты так в этом уверен?

Милан. Да так. Интуиция.

Дада. Кого интересует твоя интуиция? Человек попросил тебя о контакте, и не более того. Это-то ты можешь сделать?

Милан подливает себе вина. Молчит.

Дада. Знаете что, оставьте вы его. Я сама вам это устрою. Я договорюсь с ним о контакте.

Милан (смотрит в свой бокал). Я вам говорю, он не согласится. Об этом он не говорит.

Надежда. Но почему? Может быть он что-то скрывает? В старости люди часто что-то скрывают, знаете. Моя бабушка, например, скрывала, что во время войны она была и с четниками, и с партизанами, и что дважды бежала от них. Ей не хотелось, чтобы об этом знали.

Жанна и Милан смеются. Фредди по-прежнему скучает. Дада по-прежнему делает вид, что не видит и не слышит Надежду. Она смотрит сквозь нее даже тогда, когда смотрит на нее, она не нервничает, она даже не то, что не нервничает, а просто не проявляет абсолютно никаких чувств, никакой реакции. Она просто выше всего этого.

Жанна. И от четников, и от партизан? Это гениально…

Надежда. Да, да, и от тех, и от других…

Макс (ему неприятно. Он шепчет ей). Прекрати…

Надежда (не понимает). Что?… но так оно и было! Сначала она сбежала в партизаны, то есть все думали, что она просто убежала из дома, но на самом-то деле она убежала за одним типом, настоящим негодяем. Вообще-то он был гимназистом, а по тем временам это кое-что значило. Две ночи она просидела в какой-то яме, буквально в яме, в земле, она там ждала связного. А когда попала к партизанам, тот тип сказал, что у него есть невеста, и что про бабушку он и слышать не хочет, и что пусть она идет своей дорогой и не портит ему репутацию перед боевыми товарищами. Бабушка поплакала, поплакала и решила вернуться домой. Наутро партизанский отряд двинулся в одну сторону, а бабушка в другую. На следующий день она была дома. (Надежда делает небольшую паузу. Оказывается, почти все ее слушают.) Дома — психушка. Мать на грани самоубийства, потому что они, понимаете, все были за четников. Ее выпороли и закрыли на ключ, чтобы она немножко остыла. А она поздно вечером вылезла из окна — и в лес. На этот раз к четникам.

Всем очень интересно.

Фредди. Ни фига себе, твоя бабушка просто какой-то миротворец нации? Действительно, реальная психушка!

Надежда. Да нет, она ни о чем таком и не думала. Просто хотела оправдаться перед матерью, искупить вину. А там она встретилась с такими типами! Все бородатые, бабушка рассказывала, просто жуть, что такое. И они говорят — чего тебе здесь надо, мы серьезные люди, королевская армия, у нас женщинам не место, отправляйся домой! Она опять в слезы, плачет, плачет… А один из них был такой симпатичный, приветливый, и следил за собой, в смысле гигиены.

Смех.

Макс (стараясь, чтобы никто не заметил). Надежда, хватит…

Жанна. Ну, дай ей закончить. И?

Надежда. И ничего. Я точно не знаю. Но у них там что-то было. Наутро бабушка с ними рассталась, куда податься не знает, домой теперь возврата нет, нашла опять ту самую яму, дождалась связного и в отряд.

Милан. В партизанский?

Надежда. Ну, да, в партизанский. А тот ее парень, у которого была невеста, той ночью погиб.

Милан. Ужас.

Надежда. Ну, да. Бабушка у них там осталась, там и родила, а тут война как раз и закончилась. Пришло освобождение.

Жанна. Родила? От того…?

Фредди (вставляет). Который иногда мылся?

Надежда (кивает головой). Родила маму. Мою маму.

Фредди. Гениально.

Надежда. Вообще-то довольно грустно.

Жанна. Макс, молодец! Где ты ее выкопал? Ты просто превзошел самого себя!

До Надежды начинает доходить, что все над ней просто смеются.

Надежда. Что вы имеете в виду?

Макс. Ладно, Жанна, не надо…

Жанна. А, простите, это что же, значит ваша мама, получается, ублюдок? Четницкий ублюдок?

Повисает молчание. Молчит даже Фредди. Жанна пытается объяснить.

Жанна. А имела в виду, что формально это так. Ваша мама…

Надежда. Моя мама мертва. Она умерла.

Всем становится неприятно.

Жанна. Ах, как это страшно. Такая молодая?

Надежда. Она была не молодая. Примерно вашего возраста.

Жанна держит удар. Спокойно отвечает.

Жанна. Да. Бедняжка. Жаль, что вы так ужасно про нее рассказываете.

Надежда. Я?! А что такого ужасного я сказала…?

Все молчат. Милан пьет. Дада повторяет свой вопрос. На этот раз прямо Максу. Так, словно Надежды здесь вообще нет.

Дада. Это ваша жена?

Жанна. Это его девушка, а его жена это я.

Милан теперь уже достаточно пьян, чтобы свободно смеяться тогда, когда ему хочется.

Дада. Простите?

Макс. Бывшая жена. Бывшая…

Жанна. Будь добр, мне больше нравится выражение первая. Первая жена. Потому что была и вторая, итретья. Все бывшие, но я первая.

Макс. Третья не бывшая.

Дада. А, нет? Не понимаю.

Милан (умирает от пьяного смеха). Как же ты глупа!

С этого момента Дада полностью, так же как и Надежду, игнорирует и Милана. Словно он не существует, словно она вообще его не видит. Если даже Милан что-то и говорит, Дада ведет себя с той сдержанностью, которую должна продемонстрировать, как ведет себя настоящая дама в случае, если, например, городская сумасшедшая задерет перед ней юбку и покажет свое нижнее белье. Настоящая дама просто выше этого.

Дада. А вы… детей у вас не было?

Макс. Наш брак был недолгим.

Жанна. Всего семь лет.

Макс. Мы были слишком молоды.

Жанна. Несколько младше, чем вы сейчас.

Макс. Карьера только начиналась.

Жанна. Его карьера, не моя.

Макс. Что ты хочешь этим сказать?

Жанна. Ничего. Только то, что сказала.

Макс. Ты хочешь сказать, что из-за меня осталась одинокой?

Жанна. Одинокой? Но я вовсе не одинока!

Макс. Ах, да. Извини. И как поживает госпожа матушка.

Жанна. Прекрасно. У нее перелом бедра.

Макс. Правда. Как это произошло.

Жанна. Да вот так и произошло. Из-за тебя.

Макс. Из-за меня? Да что ты говоришь.

Эти вопросы Макса, в сущности, и не вопросы. Поэтому нет вопросительных знаков.

Жанна. Она услышала, что ты женился в третий раз, и упала в обморок. Прямо на лестнице.

Макс. Мне действительно жаль. Я пошлю ей цветы.

Дада. Значит, третья — она? (Показывает на Надежду.)

Жанна. А вот и нет.

Дада оборачивается к Максу. Ждет ответа.

Дада. Ничего не понимаю.

Она действительно ничего не понимает. Так она утверждает. И сейчас Макс, которым Дада так восхищается, оказавшись в положении, когда ему нужно проявить себя или говном, или человеком, набирается храбрости.

Макс. Нет. Надежда не моя жена. Но сегодня вечером она здесь со мной.

Дада. А, вот оно что.

Милан. Ну, теперь тебе ясно?

Дада молчит. Она его вообще не слышала.

Милан. Может быть есть еще что-нибудь, что можно тебе объяснить? Нарисовать? Еще что-нибудь, чего ты не понимаешь, давай, объясним, где юг, например.

Дада не реагирует. Ждет, когда городская сумасшедшая опустит подол и закроет трусы.

Милан. Или ты это уже знаешь? Ты все уже сама узнала? (Неприятно.)Ну, Дада, покажи нам всем, где какая часть света? Ну, давай, пожалуйста, ты же знаешь…

Дада медленно встает, осторожно, ведь она же беременна. Мы думаем, что она хочет уйти. Она же, кашлянув, начинает. Показывает, как и обычно перед своей невидимой картой.

Дада. Восток слева, запад справа, север наверху, а юг там, где ты ворвался в одну деревню, убил двух мирных жителей, выбросил оружие и дезертировал. Сбежал из своей части. И из четников, и из партизан.

Тишина. Гробовая тишина. Никто не произносит ни слова. Дада садится.

Милан начинает что-то бормотать.

Милан. Это была случайность… Трагическая случайность. Суд все выяснил.

Теперь Дада опять не реагирует. Не говорит ни слова. Опять не видит, не слышит мужа. Все молчат.

Милан. Вино еще есть?

Фредди встает, двигается демонстративно, с важностью павлина, берет сразу четыре-пять бутылок вина и все сразу бухает на стол.

Фредди. Чтобы не вставать каждый раз. (Неприятно.) Что вы все такие скучные, мрачные, сконцентрированные на самих себе. Я вас не за этим пригласил! Можно ведь поговорить и о более приятных вещах. Вот, например, обо мне! Вы хоть что-нибудь заметили? (Надувается от важности. Демонстрирует свое лицо.)

Надежда. Тебе больно? Что с тобой произошло?

Фредди. Ничего со мной не произошло! Просто я немножко освежился. Макс, что скажешь?

Макс. Не вижу никакой разницы.

Жанна. Какой же ты грубый!

Фредди. Вот, видишь! Видишь!!! Все надо мной издеваются…

Жанна. Они просто ничего не понимают. Ничего не понимают в пластической хирургии!

Фредди. Знаешь, похоже, и ты не понимаешь! Смотри, сколько ты мне этого коллагена накачала. Кажется, что я накурился до охренения!

Дада. Фредди!

Фредди. Что Фредди?! Что?!!

Дада. Это отвратительно. Немедленно прекрати сквернословить.

Фредди (грустнеет). Не думал я, что все так получится. Я не хотел. Действительно не хотел… (Фредди буквально борется со слезами.) Я просто хотел получить еще одно лето. Еще только одно лето. Хотел быть молодым, хотел путешествовать, отправиться куда-нибудь на машине, просто так, без цели, ехать и ехать, вырваться из города, на автостраду, куда глаза глядят. А на въезде на автостраду была эта собака. Эта запыхавшаяся, обезумевшая, огромная собака, которая пыталась бежать за каждым автомобилем, за каждым проезжающим грузовиком, она лаяла и скулила, и смотрела так умоляюще и так грустно, и бегала туда-сюда, то и дело перебегала дорогу, пыталась понять, как ей вернуться домой! (У Фредди текут слезы.) Ее туда просто кто-то завез и оставил…!

Фредди начинает рыдать. Он рыдает страшно, неуемно, весь трясется. Никто не понимает, что произошло. А тот, кто понимает, молчит. Жанна обнимает своего приятеля.

Жанна. Ну, ну. Успокойся. Прими мою таблетку

Жанна достает из кармана какие-то пилюли, протягивает Фредди. Фредди отказывается.

Фредди. Не нужен мне валиум, ничего мне не нужно! Не хочу успокаиваться! Я не хотел…

Фредди продолжает плакать. Жанна как ребенку дает ему лекарство и воду.

И у Милана начинают течь пьяные слезы.

Макс. Смотри, теперь и он. Ты-то что плачешь?

Милан. Не знаю.

В тот же момент откуда-то сверху, из какой-то чужой квартиры, с какой-то чужой террасы раздается музыка «Ночь и день». Все поворачиваются в ту сторону.

Макс. Это что?

Фредди. Соседи. Включают, когда трахаются.

Дада. Фредди!

Фредди. Извини.

Макс. Надо же.

Надежда. Как я люблю эту песню.

Милан. Я ее ненавижу.

Надежда. Почему? Она такая красивая. Давайте, давайте танцевать!

Танцевать никто не хочет, встает одна Надежда. Начинает пританцовывать в стиле танцев под биг-бэнд.

Надежда. Ну, Фредди, пойдемте со мной!

Берет его за руку. Он вяло отказывается.

Фредди. Я не умею танцевать.

Надежда. Умеешь. Это не трудно. Пошли.

Фредди уступает. Встает.

Фредди. Я же говорил, не умею…

Надежда. Просто слушайся меня!

Надежда начинает танцевать так феноменально, словно всю жизнь снималась в фильмах Винсента Минелли. И Фредди, сам не понимая, как это может быть, ведет себя как идеальный партнер. Его ноги движутся сами, движения тела соответствуют движениям ног, оба они изумлены своим мастерством. Танцуют просто волшебно, под оглушительную музыку.

Жанна. Ты только посмотри, как она танцует?!

Макс. Ха, а ты что думала?

Фредди смеется, Надежда смеется, они танцуют и им очень хорошо. Все смотрят на них. Звонит мобильный, у Дады. Дада кричит в телефон.

Дада. Алло? Алло? Я ничего не слышу из-за этой музыки! Алло?

Надежда и Фредди делают роскошный поворот. Дада уже просто орет.

Дада. Алло, солнышко, говори громче, мама тебя не слышит! (Передает телефон Милану.)Возьми, я ничего не понимаю. Похоже, твой отец сделал очередную глупость!

Милан берет телефон, Надежда резко останавливается, тут и музыка прерывается. Надежда высвобождается из рук Фредди.

Надежда. Кто-то умер.

Никто не обращает на нее внимания, все слушают разговор.

Милан. Алло? Алло? Что случилось, говори?… Нет, Алегра, ты не можешь поговорить с мамой. Мне скажи, что случилось… Потому что я так тебе говорю… ПОТОМУ ЧТО Я ТАК ТЕБЕ ГОВОРЮ!!!.. Что значит, плохой? Что он сделал?… Как это не шевелится?!.. Потряси его!.. Алегра, ты слышишь, что я тебе сказал, потряси его, потряси посильнее!.. Тряси сильнее, он должен почувствовать, ударь его как следует, я тебе говорю! Алегра, Алегра…

Дада абсолютно спокойно берет у Милана телефон, прерывая его на полуслове.

Дада. Детка, мама здесь. Слушай меня внимательно и делай только то, что я скажу. Сейчас ты выйдешь из кухни и оставишь дедушку там. Иди в свою комнату, включи телевизор и жди меня. Ты поняла? В свою комнату и включи телевизор. Когда я приеду, ты мне перескажешь, что смотрела. Да, детка, так. Мама сейчас приедет.

Дада выключает телефон. Смотрит на присутствующих. Выходит без слов.

Милан встает, шатаясь идет за ней. Макс, Фредди, Надежда не знают, что сказать. Жанна знает.

Жанна. Макс. Накрылось твое интервью.

Затемнение

15.

Перед домом Надеждиной бабушки. То же самое окно, теперь оно закрыто, жалюзи спущены. В саду такие же джунгли, просто на одно время года позже. Надежда идет по улице, направляясь к дому. В нескольких шага за ней следует Симич, похоже, он действительно следит за ней. Симич все в том же плаще, на руке у него висит сложенный черный зонт. Надежда останавливается, останавливается и Симич, опершись на зонт как на трость. Надежда не оборачивается, Симич не двигается, делает вид, что смотрит куда-то перед собой. Надежда снова начинает идти, Симич тоже, Надежда резко оборачивается, Симич быстро раскрывает зонт. Прикрывается им, солнце светит во всю, на дождь нет и намека.

Надежда. Эй! Что вы тут делаете?

Симич делает вид, что не слышит. Это тем более дико, что стоит он буквально в двух шагах от нее.

Надежда. Слышите, я к вам обращаюсь?

Симич делает вид, что смотрит перед собой, бессмысленно заслоняя зонтом лицо.

Надежда. Может быть, вы считаете, что невидимы? У вас что, какой-то волшебный зонтик?

Симич несколько поколеблен, но все же держится. Делает вид, что не слышит. Надежда выкрикивает.

Надежда. Эй, Гарри Поттер!?! Я с вами разговариваю!

Симич выглядывает из-за зонта. Надежда ликует.

Надежда. Добрый день!

Симич как бы удивлен.

Симич. А, это вы?

Надежда. А кто же?

Симич. Я вас не видел.

Надежда. Зачем обманывать? Почему вы за мной следите?

Симич. Я? Слежу за вами? Какая чушь…

Надежда. Что вам от меня нужно? Почему вы меня преследуете?!

Симич. Девушка, вам что-то померещилось.

Надежда. Всякий раз, стоит мне оглянуться, я вижу как вы у меня за спиной что-то вынюхиваете!

Симич. Понятия не имею, о чем это вы. Я иду на свидание.

Надежда. На свидание с кем? С похоронным агентством?

Симич складывает зонт. Хочет идти.

Симич. Вы просто невоспитанная девчонка. (Проходит мимо нее.)

Надежда. Ах, как я обиделась!

Симич больше не произносит ни звука.

Надежда. И куда вы теперь?! Куда идете? Слышите?! Вы мне не ответили!

Симич уходит.

Надежда. Прекратите за мной следить, или я заявлю в полицию!

Симич исчезает из вида. Надежда очень недовольна. Ей бы хотелось продолжить препирательство с ним. Она взбегает по ступенькам, толкает дверь подъезда. Закрыто.

Надежда. Опять закрыто. Всегда закрыто! Ну, чем я виновата!

Надежда начинает колотить в дверь. Кричит.

Надежда. Бабушка! Бабушка, это я! Бабушка, ты меня слышишь?!!!

Надежда в бешенстве пинает дверь ногой.

Надежда. Что же это происходит с этими людьми? С этими ужасными старыми людьми?

Спускается по ступенькам, подходит к окну, приподнимается на цыпочки, с трудом дотягивается до щели в жалюзи.

Надежда. Бабушка, открой, это я, Надежда! Я хочу с тобой повидаться. Открой, пожалуйста. Прости, что я сержусь, Прости, пожалуйста. Впусти меня. Хочу на тебя посмотреть.

Надежда ждет. Ответа нет. Она опять приподнимается на цыпочки. Говорит в закрытое жалюзи окно.

Надежда. Я соскучилась по тебе.

Никакого ответа, ничего. Надежда вздыхает. Садится. Симич появляется из-за угла дома. Смотрит на нее. Надежда его не видит. Из-за закрытого окна и спущенных жалюзи доносится тонкий голос. То же самое слабенькое сопрано напевает ту же мелодию. Надежда не двигается с места, потому что уже знает. Знает, что если сейчас предпримет какую-то попытку, волшебство исчезнет. У нее начинают течь слезы. Симич произносит, стоя на углу.

Симич. Там никого нет. Эта квартира пустая.

Надежда встает, вытирает слезы, идет. На Симича не смотрит. Голос замолкает.

Симич. Подождите! У меня для вас кое-что есть.

Надежда не останавливается. Она уходит. Симич спешит за ней. Запыхавшись, догоняет ее. Из обшарпанной дешевой папки достает синюю пластиковую папочку.

Симич. Я проверил. И в районной управе, и на кладбище. Вот, здесь все бумаги: некролог, номер участка и номер захоронения.

Надежда смотрит на него, не понимая.

Симич. Она умерла два года назад. Простите. Но кто-то должен был вам это сказать.

Надежда, не глядя на него, берет папку.

Затемнение

16.

Скамейка в парке. На скамейке Милан, рядом с ним Симич, под мышкой у него та же самая дешевая папка. У них за спиной, в глубине сцены, медленно, нога за ногу, проходят Жанна и ее мама. Госпожа Петрович передвигается еле-еле, опираясь на ходунок для взрослых. Рядом с ней, с такой же скоростью, идет Жанна, она курит. Одной рукой она поддерживает мать, в другой у нее сигарета.

Симич. Значит, народу было много?

Милан. Много. Пришлось даже на целый час отложить отпевание. Выстроилась целая очередь тех, кто пришел проститься.

Симич. Отпевание?

Милан. Так мы решили.

Симич. Он не очень-то уважал все это.

Милан. Ну, что ж.

Симич. Вы правы.

Симич некоторое время молчит, потом продолжает.

Симич. А кто-нибудь выступал?

Милан. Четверо.

Симич. Всего? И что говорили?

Милан. Я не слушал. Это все есть в газетах, почитайте.

Симич. Вы правы. Извините. Глупо, что я вас расспрашиваю. (Оба молчат.) Мне жаль, что я не был.

Милан. Это не важно.

Симич. Я просто не мог придти. Это было бы некрасиво. Знаете, мы с вашим отцом расстались не по-людски.

Милана этот рассказ совершенно не интересует. Он вообще выглядит совершенно отсутствующим.

Милан. Вот как?

Симич. Он вам не рассказал?

Милан. Профессор, мне мой отец ничего не рассказывал. Вы и сами знаете.

Симич. Знаю, знаю. Просто я подумал… он меня не вспоминал?

Милан. Вообще никогда.

Симич. Это странно. Я знаю, что наше расставание стало для него потрясением.

Милан. Если даже это и так, мне он не сказал ничего.

Симич. Хорошо. Не важно. Кому-нибудь сказал. Я еще об этом услышу. (Оба молчат.)А девочка? Как она это перенесла?

Милан. Хорошо, она такая. Папа умер практически у нее на глазах. Упал на пол на кухне, где они с ней сидели. Алегра говорит, что ничего и не слышала. Ничего. Просто увидела, что он мертв.

Симич. Несчастный ребенок.

Милан. Знаете, он все завещал ей. И квартиру, и деньги. Мы живем теперь, фактически, у нее.

Жанна замечает Милана. Кричит ему.

Жанна. Милан!

Милан и Симич оборачиваются. Симич встает, как и всегда в присутствии женщин. Милан просто машет рукой.

Жанна. Я слышала, у вас девочка! Поздравляю.

Милан. Да, девочка. Спасибо.

Жанна. Желаю вам счастья!

Милан кивает головой, кисло усмехается.

Симич. Милан, что же вы молчите? У вас родилась дочка!

Милан только кивает головой, кисло улыбается.

Симич. Так я должно быть вас задерживаю!

Милан. Ничего страшного. Но теперь мне действительно уже пора.

Симич. Конечно, я понимаю.

Милан. Скажите, зачем вы меня пригласили? Вы хотели мне что-то передать. Что это такое? Это у вас в папке? Наверняка что-то важное, что-то о чем, по-вашему, я должен знать? (Симич колеблется.) В этой ободранной папке, которую вы повсюду таскаете за собой, в этой старой папке, которую вы так судорожно сжимаете, что в ней? Что вы там прячете: бумаги, письма, документы? Там черным по белому написано, кем был мой отец, да? И вы сейчас думаете, а что было бы, если бы я все это знал? (Симич не отвечает. Милан вообще-то от него этого и не ждет.) И что, если я это узнаю? Или не узнаю? Теперь и так все кончено. Теперь это действительно безразлично. Ему это безразлично. (Милан встает.) Сейчас мне, и правда, пора.

И Симич встает.

Симич. Разумеется. Конечно, идите. Вот, это вам.

Симич протягивает конверт. Милан машинально берет. Открывает, внутри билеты. Не меньше пятидесяти.

Милан. Что это? Билеты… Билеты лото?

Симич. Это вам отец оставил. Попросил меня передать вам.

Милан смотрит на номера билетов. Он почти плачет.

Милан. Спасибо вам, спасибо…

Симич. Не за что, сынок. Ну, идите уже.

Милан трогается с места. Оборачивается.

Милан. А не согласитесь ли посидеть со мной где-нибудь? (Симич колеблется.) Пойдемте?

Симич. Ну… можно.

Милан. Пошли.

Милан рад. Обнимает старика за плечи. Оба уходят. Некоторое время на сцене ничего не происходит. Только Жанна со своей матерью, упорно, шаг за шагом, со скоростью улитки, прогуливаются из одного конца сцены в другой. Потом Петровичка говорит.

Петровичка. Какой жуткий этот молодой человек. Такой несимпатичный.

Жанна. Да, действительно.(Курит.) И, представь себе, у такого есть жена. И дети.

Петровичка. Слышала, слышала. (Прогуливаются.) Знаешь, что. Дай-ка мама тебе скажет. Ты лучше всех их вместе взятых.

Жанна улыбается. Может быть немного кисло, но все же улыбается. Потом они еще некоторое время прохаживаются молча. В конце концов уходят со сцены.

Затемнение

17.

Терраса Фредди. Стол отодвинут в сторону, посреди террасы большая ванна, полная воды. Откуда-то сверху, из чьей-то квартиры, из какого-то пустого помещения, слышно как тоненькое сопрано напевает ту самую песню. Фредди держит под руку своего отца, своего замусоленного отца — записанного, измазанного сахаром, белого как дух. Медленно подводит его к ванне.

Фредди. Осторожно, папа. Не торопись. Тихонько. Время у нас есть. Спешить нам некуда.

Старик не отвечает. У него то же неприятное выражение лица, та же палка, тот же взгляд, устремленный вдаль, только он весь белый от сахара.

Фредди. Ну-ка, давай. Сейчас мы это снимем. Осторожно. Ты только не упади.(Фредди невероятно нежен к отцу. Осторожно раздевает его, почти сюсюкает над ним.) Как же ты испачкался. И где ты только нашел столько сахара. (Фредди вообще не корит отца. Он действительно обеспокоен.) Ну, давай, сначала одну ногу, потом другую. Обопрись на меня. (Йович ничего не понимает, ничего не слушает, не смотрит на сына. Фредди, тем не менее, помещает его в ванну.) Вот так. Отлично. Хорошая вода? Не горячо? (Ответа нет. Фредди встает на колени, губкой трет отцу спину.) Потихоньку, потихоньку. Время у нас есть. Спешить нам некуда. (Фредди купает отца.) Теперь давай лицо. (Отец не понимает. Фредди все равно трет ему лицо. Потом делает гримасу. Тихо говорит.) Но папа. Не надо в ванну.

Старик смотрит куда-то в пространство.

Затемнение

18.

Скамейка в парке. Та же самая. На скамейке сидят Надежда и Максим.

Макс. Я беспокоился.

Надежда. О ком? Обо мне, или о себе?

Макс. Ты действительно не хочешь больше работать?

Надежда (качает головой). Осталось много вещей и квартира. Теперь я живу здесь. (Надежда спохватывается, предлагает. Ради приличия.) Это тут, сразу за углом. Не хочешь зайти?

Макс. Не стоит, по-моему…

Надежда (улыбается ему). По-моему, тоже…

Некоторое время молчат.

Макс. Знаешь, меня тоже здесь не было, когда умерла моя мама. И на похоронах не было. Я был в командировке.

Надежда. Это потому, что ты боишься смерти. Боишься от нее заразиться.

Макс. Нет, это потому, что похороны никому не нужны. Мертвым все равно, а живым от них ничуть не легче. Кладбища не место для живых людей.

Надежда. А чего бы ты хотел? Чтобы тебя не хоронили?

Макс. Нет.

Надежда. Кремировали?

Макс. Нет!

Надежда. А что же?

Макс. Ничего. Я не хотел бы ничего.

Надежда. Но что-то придется делать.

Макс. Может и не придется.

Надежда. Но ведь однажды тебе придется умереть!

Макс. А откуда ты это знаешь?

Оба замолкают. Надежда смотрит в небо.

Надежда. Какой прекрасный день. Говорят, последний.

Макс. Иногда они ошибаются.

Надежда. Сказали, с завтрашнего дня снова дожди.

Макс. Посмотрим.

Надежда. Эта новая, та, что вместо Дады, совсем не плоха.

Макс. Эх, а ведь ее место могла занять ты. Я бы смог это устроить…

Надежда смеется. Встает.

Надежда. Спасибо тебе. (Надежда протягивает ему руку.) Ну, вот…

Макс встает. И он протягивает руку.

Макс. Уходишь.

Обмениваются рукопожатием. Как совершенно чужие люди.

Надежда. Мне пора.

Макс. И мне пора. Скажи, а откуда ты знала все это? Что это за фокус?

Надежда. Это не фокус.

Макс. А что?

Надежда (пожимает плечами). Не знаю.

Макс. А, скажи… Не знаешь ли ты еще чего-нибудь.

Надежда. О тебе?

Макс. Например.

Надежда. А что?

Макс. Не знаю. Ну, это… Когда я…?

Надежда. Когда ты — что? (Макс молчит.) Умрешь?

Макс садится.

Макс. Не люблю я это слово.

Надежда. От слова тебе никакого вреда не будет. (Надежда смотрит на него.) Знаешь, как говорила бабушка — умереть вообще не страшно. Страшно только быть старой.

Макс. Похоже, эта твоя бабушка и в самом деле была какой-то необыкновенной.

Надежда. Я же тебе говорила. (Надежде очень приятно. Ей действительно приятно, что этот человек похвалил ее уже несуществующую бабушку.) Теперь я и правда пойду. Не вставай. (Надежда встает и идет. Макс все-таки тоже встает. Надежда оборачивается.) И еще, Макс. Знаешь. На самом деле, я думаю, ты прав. На самом деле, я думаю, ты действительно может быть и не…

Макс. Умру?

Надежда кивает головой.

Надежда. Так мне кажется. Я почти уверена. Я вижу это совсем ясно. Ты будешь тем самым. (Машет ему рукой. Весело, так, словно провожая в дорогу.) Увидимся, Макс!

Надежда уходит. Макс хотел еще что-то сказать ей. Еще что-то спросить. Что-то выразить. Проститься. И, тем не менее, он просто садится. Размышляет с довольным видом. И тут с ним происходит инсульт. Прежде, чем это до кого-нибудь доходит, наступает полная —

Темнота

Конец

Габриэлю,

Париж 2005 г.

К сожалению, книга закончилась
Оцените книгу и мы предложим вам похожие произведения.
Саранча
7.0
2 оценки
Эта замечательно правдивая история о людях, находящихся в сложных семейных и любовных взаимоотношени
4%
Эта замечательно правдивая история о людях, находящихся в сложных семейных и любовных взаимоотношени
4%