Мерзкий старикашка

Сэй Алек

МЕРЗКИЙ СТАРИКАШКА

Эту книгу я хочу посвятить своему коллеге, доброму товарищу и просто замечательному человеку, Владимиру Петровичу Прудникову, на чьи, прямо надо сказать, нечастые вздохи по поводу возраста и всего с ним связанного, мне всегда хочется ответить: «Ты бы сначала хоть лимон что ли съел»!

Болит поясница и, почему-то, колени. Странно, когда КамАЗ вылетел на остановку, я на лавочке сидел и бампер выше ног прошел…

Позвольте, а на каком основании я вообще жив тогда? Отчетливо же помню, как меня размазало, а потом… Да, а ведь было, действительно было это «потом». Помнится, вишу над разнесенным остановочным павильоном где-то там сверху, метрах так в пяти над землей, внизу кровища, — не один я маршрутку дожидался, — мусор, шум и вопли, из кабины грузовика, что в стенку дома впечатался, мужики водилу вытаскивают с явным намерением устроить суд Линча, а мне покойно так, только любопытство какое-то проскальзывает, мол, что дальше будет-то.

А дальше… Дальше тоже было. Как-то все тускнеть начало что ли, цвета терять, и чувство такое, словно в воронку какую-то затягивает, а потом оп-па, сам не понял как, а я уже в… Труба — не труба, тоннель — не тоннель… И не объяснишь сразу, что это. Свет какой-то, вроде как вдалеке, тебя к нему несет (или он приближается?), а со всех остальных сторон этакая… турбулентность, во. Не стенки, а как вот ты в центре смерча находишься — так оно и выглядит, наверное. И ни страха уже, ни любопытства, ничего — полная апатия.

Потом труба — не труба в такой, что ли, пузырь преобразовалась и ощущение движения пропало, а свет вокруг разлился, вроде как насквозь пронизывал даже. И еще… Да, еще там фигура из света же была, гораздо более яркого, но не слепящего.

Хотя, очень я сомневаюсь, что это, гм, существо, действительно имело антропоморфную форму, как мне тогда показалось. Скорее, заскоки человеческой психики, которая не привыкла еще вот так вот, без тела существовать.

Что-то он меня спросил… Что-то, типа готов ли я… К чему? Не помню. Как в тумане этот момент. По смыслу, вроде бы, похоже на «готов ли перейти в другую форму существования». Точнее не скажу, это… Ну не словами же он спрашивал. Скорее что-то вроде телепатии, причем не той, которую можно буквами записать, а той, что надо рисовать и, одновременно, музыкальное сопровождение включать соответствующее. Как-то так, и еще куча нюансов.

А ответил я… Ну да, гонор мой прорезался — врут это, что горбатого могила исправит. Как был характер говенный, так и после смерти не улучшился.

Ну, может просто не успел.

Брякнул я что-то, на тему, меня никто, мол, не спрашивал, хочу я еще пожить, или только и ждал, что того КамАЗа.

Это светящееся нечто мне свое недоумение, приправленное долей иронии оттранслировало, со смыслом «ты гляди, какой живой покойник». И, отчетливо: «Значит, еще пожить хочешь?».

— Хотелось бы еще, хоть немного, — даже какая-то слабая злость в глубинах моей апатии пробудилась. — Что я за свои двадцать с небольшим видал? Только-только универ закончил, работу приличную нашел, о женитьбе начал задумываться.

А это светящееся возьми, да пошли мне несколько образов того, что видал. Был бы жив — покраснел бы, честное слово.

И, чувствую я, что он насмехается — не злобно, а так… По-дружески что ли? Как более старший и опытный товарищ.

«Немножко? Немножко еще можно, пожалуй…» — и задумчивость от него такая исходит…

— Как ты себе это представляешь? — спрашиваю. — От меня выше пояса одно мокрое место осталось.

А он мне что-то такое показал… Планета, но не Земля, хотя чем-то и похоже. Материки толком не разглядел, а вот общий бело-голубой окрас похож.

«Есть интересная развилка в развитии, и именно что немножко пожить. Тело освобождается».

— Обратно, значит, никак?

«Можно, в немного раньше по времени, но там ты бы прожил долго».

И опять меня куда-то потянуло, а этот светящийся вроде как удаляться начал.

— Эй! — крикнул я (ну, или что-то вроде как крикнул — тела-то нет). — Меня же сразу раскусят, что я, это не я! Я ж ни языка местного, ни традиций не знаю, ничего!

«Кое-что тебе от прошлого владельца тела достанется», и волна успокоения от него идет. А дальше…

А дальше — все. Лежу вот. Спина в пояснице болит, и, отчего-то, коленки. Не на перине лежу явно, на твердом чем-то, но и не на голых досках. Сверху… Одеялко какое-то есть, не тяжелое, опять же, но телом ощущается. Воздух вокруг свежий, не городской, цветущим садом пахнет, и чье-то присутствие неподалеку явственно ощущается. Открыть что ли глаза, или попытаться вспомнить, кто я теперь?

Собственно, а ведь я и кем был до того злосчастного КамАЗа, не особо-то и помню, оказывается! Имя? Нет, не помню. Родители? Да, мать, отец, сестренка младшая, егоза… Только лица как в тумане — встречу, так и не узнаю. Это что за?..

«Тебе уже это не надо», мелькнуло где-то на границе сознания. «Жди. Память этого мира придет, но не сразу. Ваше сознание хрупкое очень».

Ну, спасибо! Облагодетельствовали! Буду лежать, и прикидываться спящим, а то точно спалят.

Скрип. Так дверь на несмазанных петлях открывается — у бабушки в деревне, в сенях, похоже скрипела, я помню. И шорох какой-то справа.

Надо же, глаза слиплись, оказывается! А то чуть не открыл машинально, конспиратор хренов.

— Сидите-сидите, брат Шаптур, вы, я знаю, всю ночь не спали. — это со стороны, где скрипело.

И шаги, негромкие, ко мне приближающиеся.

— Не смею, отец-настоятель.

А интересный язык — с русским, так ничего общего. Наверное. Я и родную речь не помню, оказывается — так только, общее звучание припоминается. Ну, кому-то я это все попомню, когда помру в следующий раз!

— Сядьте, — голос немолодой совсем, вроде бы и спокойный, но есть в нем скрытная властность. — Не хватало еще, чтобы и вы заболели от утомления. Как… брат Прашнартра?

Это у меня имя теперь такое? Язык сломать можно — ну удружили так удружили!

Однако, перед тем как его произнести, этот «отец-настоятель» запнулся на долю мгновения. С чего бы, интересно?

Ах да, имя при вступлении в сан меняют на «священное» — это обещанные воспоминания тела-реципиента, похоже, проявляются.

Или дело не только в этом?

— Жар спал, он перестал метаться и бредить. После полуночи дыхание его стало слабым, едва заметным и я осмелился влить в него еще порцию снадобья, поскольку мне показалось, что он отходит. — А у Шаптура голос помоложе. Взрослый вполне, но сильный, нет в нем тех надтреснутых ноток, что у изрядно пожилых людей. — К утру кризис миновал, и он теперь просто спит, мне кажется. Иногда я, с губки, даю ему попить…

— Отчего вы не послали за мной, брат, когда ему стало совсем худо?

— Ах, отец Тхритрава, но что бы это изменило? Я молился за него…

— И мы могли бы молиться о его исцелении вместе, — в голосе настоятеля прорезались нотки сурового недовольства.

— Но… ведь и вы, и вся братия неустанно о том молитесь и так!

Вот интересно, и откуда во мне такой скепсис к последним словам брата Шаптура? Ой, не иначе все те же обещанные воспоминания…

А что, может бывший хозяин моего тела был такой гад, что единственной молитвы, которой он достоин, является «Чтоб ты, гнида, сдох»? Интересно, и много мой предшественник врагов нажил?

— Это верно, — голос настоятеля смягчился. — И все же, в такой час, когда жизнь нашего брата висела на волоске, каждый глас, взывающий к Святому Солнцу был бы небесполезен. Я не виню вас, брат Шаптур, вам, как бывшему мирскому лекарю это непривычно, должно быть…

— Я, верно, еще не проникся должной благодати, отец Тхритрава.

— Пустое. Вы слишком недавно у нас в обители, вам наши порядки внове, но я буду последним, кто обвинит вас в небрежении своим священным долгом, — голос настоятеля был полон меда и патоки. — Нынче пойдите отдыхать. Скоро брат Асмара придет вас сменить, а покуда его нет, при брате Прашнартре побуду я, помолюсь о его скорейшем выздоровлении. Идите, не спорьте. Я тут, все же, пока настоятель.

Интересно, меня сейчас подушкой придушить не попытаются? Если так, то Тхритраву будет ждать пренеприятный сюрприз — мне обещали еще немножко пожить, причем, полагаю, не несколько минут подразумевалось, так что буду драться.

Хотя, сам-то настоятель мараться будет вряд ли…

Хм, а с чего бы это такая паранойя? Явно, не моя собственная, а благоприобретенная — за свой поганый язык в торец, бывало, получал, но вот чтобы всерьез кто-то на мое здоровье покушался, такого не было. Ну, ангелы небесные, или кто вы там, что за типа вы мне в качестве реципиента подсунули-то?

Блин, пить охота, а тут этот пастырь душ человеческих ошивается, чтоб его. Вот не доверяю я ему отчего-то, хотя и не видел еще ни разу, не буду при нем «в себя приходить».

Вновь скрипнула дверь.

— Отец-настоятель? — басовито произнес вновь вошедший.

— Оставь, Асмара, мы одни, — отозвался Тхритрава. — Шаптура я отпустил, пусть отдохнет. Этот лекарь хорошо поработал. Он идет на поправку.

— Велика важность… — тяжелые шаги у этого брата Асмары, не иначе весит как чугунный мост. — Когда он год назад расшибся, ты так не переживал.

— Год назад был жив царевич Тыкави, — сварливо огрызнулся настоятель.

— У него же остались двое сыновей.

— Двое малолетних сыновей, — прошипел Тхритрава, затем помолчал немного, и спокойно, как-то нудно уже, добавил: — Я получил вести из столицы. Каген серьезно болен.

— Оправится? — деловито поинтересовался Асмара.

— Все в воле Святого Солнца, конечно, но я бы не рассчиты ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→