Паутины моего детства
50%

Читать онлайн "Паутины моего детства"

Автор Виктор Сергеевич Решетнев

Паутины моего детства.

16 июня 2015 г. 18–12 вторник.

Сейчас копают картошку чуть ли не с начала августа и к школе, к первому сентября, она уже почти у всех выкопана. В моём детстве было иначе. Копать картошку начинали в сентябре и даже не в первых его числах, а где-то через неделю после того, как мы с братом с тяжёлыми ранцами за спиной отхаживали в школу эту самую неделю. Разница в возрасте у нас с ним была небольшой, два года, и выглядели мы почти одинаково. Поэтому соседские старушки, щелкавшие семечки на завалинках, не всегда нас могли различить. После уроков мы старались нигде не задерживаться и спешили домой, чтобы помочь матери с копкой огорода.

Надо сказать, огород у нас был большой, двадцать пять соток. В самом его начале, прямо у дома, мать сажала лук, чеснок, делала несколько грядок с морковью, обсаженных по периметру свеклой, и пару грядок с укропом и петрушкой. Дальше шли две большие гряды с огурцами и помидорами. Тогда ещё не строили теплиц, и эти полезные овощи росли сами по себе под открытым небом и ярким солнцем. Они, кроме полива, ничего не требовали, а солнца тогда хватало на всех. Ещё дальше мать сажала капусту, белокочанную. Других сортов тогда не было, или мы о них не знали. К середине октября капуста созревала и вырастала до огромных размеров. Кочаны её были круглыми, как футбольный мяч, хрустящими и сочными. Внутри, она, действительно, была белой.

Наконец, после капустных грядок начиналось картофельное поле. Тянулось оно до самого конца огорода и упиралось в овраг. Им и заканчивался наш огород. Летом на склонах этого оврага мы собирали душистую землянику, а зимой катались на лыжах. Снега тогда тоже хватало, он выпадал в ноябре и уже не таял до конца зимы. Бывали, конечно, и оттепели — короткие, чтобы можно было слепить снежную бабу и поиграть в снежные городки, но так, чтобы дождь лил по целым дням и в январе набухали почки на деревьях, такого не бывало.

После того, как выпадал первый снег, и ударяли первые морозцы, мы — дворовая ребятня, становились на лыжи и айда в овраг играть в догонялки. Укатывали мы склоны этого оврага до зеркального блеска: лыжами, санками, но в основном собственными задами. Весёлое было время…

Как-то много лет спустя, уже работая на севере, я приехал в отпуск зимой, а не летом. Нашёл на чердаке свои старенькие лыжи, примерил их, к моему удивлению они оказались мне впору, и решил пойти покататься в овраг. Тряхнуть, так сказать, стариной. С крутых склонов я бы уже побоялся съехать, но с пологой горки, которой заканчивался наш огород, это сделать было нетрудно. На ней всегда начинала кататься малышня, и к середине зимы горка эта укатывалась круче остальных и блестела, как пасхальное яйцо. С трудом, по нетронутому снегу, я еле до неё добрался. Посмотрел вниз, и каково же было моё удивление, когда я не увидел не только льдистой корки, покрывавшей всегда к этому времени склон, а было уже начало февраля, на ней не было ни одного человеческого следа.

Я осторожно скатился с неё, а потом, то и дело, проваливаясь в сугроб по колено и выше, взобрался обратно. Слегка отдышался и посмотрел на изменившийся пейзаж. Первозданный белый снег искрился на морозном солнце. Лёгкая позёмка заносила мой единственный след, восстанавливая статус-кво в природе.

«А где же ребятня? — подумал я, — не все же они перевелись? Я ведь видел детей на улице. Только вот чем теперь они занимаются»?

Это был неразрешимый вопрос…

Но вернусь к картофельным делам моего детства, пусть лишь в воспоминаниях.

Когда мы с братом возвращались из школы, мать уже начинала копку. Начинала она её с конца огорода, от самого оврага. Так поступали и наши соседи. Когда уже наработаешься, устанешь, как следует, обернёшься — ан, глядь, а дом уже ближе. И усталости, как не бывало.

Картошка тогда родила славная, и единственным удобрением для неё был конский, или коровий навоз. О колорадских жуках тогда ещё понятия не имели, появились они позже, когда мы с братом учились уже в старших классах. Соседские бабульки поговаривали, а они всегда всё знают, что жуков этих сбросили с пролетавших мимо самолётов американцы. Они это сделали в отместку за наш первый полёт Юрия Гагарина. Жуки эти быстро расползлись, размножились и стали нещадно пожирать картофельную ботву.

Но в тот памятный день их ещё не было, картофельная ботва была большой и красивой, а под ней уродил первоклассный картофель. Как сейчас вижу, мы с братишкой берём в сарае лопаты, корзины, которые сплёл наш отец, и идём на помощь к маме. Работается споро, мать что-то тихо напевает себе под нос, у неё хороший слух, а мы с братом — шурх-шурх, выбрасываем на поверхность по пять-семь крупных картофелин с каждого куста. На соседних огородах происходит аналогичное действо. Только детей там побольше: по три, по четыре, а то и по пять человек. Это нас у отца всего двое, по не зависящим от него причинам.

День на исходе, и уже сентября треть пролетела, но солнце по-прежнему припекает, и пот застилает глаза. А ещё эти паутины…

Они везде. Липнут к рукам, к лицу, к волосам, от них вся ботва стала белая. А сколько их в небе?… Я уже знаю, что это не просто паутины, в них сидят паучки-путешественники. Они любят солнечную погоду. Воздушные потоки поднимают их вверх от нагретой земли, паучки этим пользуются и перелетают с места на место. Я втыкаю в землю лопату и вытираю пот рукавом рубашки. Мать замечает это моё движение.

«Отдохните, — говорит нам она, — жизнь длинная, успеете ещё наработаться».

Брат тоже втыкает свою лопату. Мы сгребаем ботву в две большие кучи и укладываемся каждый на свою. Я ложусь на спину и смотрю в небо. Оно синее-синее и совершенно бездонное — небо моего детства. В нём полно белых паутин.

«Паутинки, милые, — обращаюсь я мысленно к ним, — куда летите вы? Что видится вам там, в голубой дали? Каким будет итог моей жизни и будет ли в ней хоть малейший смысл»?

Ничего не отвечали паутинки. Они летели дальше, чтобы сидящие в них паучки на новом месте произвели на свет новых паучков. В этом глубинный смысл их бытия. И пока для нас, людей, это тоже единственно важное занятие. Оно нужно нам для того, чтобы потом в конце пути, там, в исчезающей дали отстоящих от нас веков, получились бы новые люди, которые оправдают существование всех предыдущих поколений…

А пока я лежу на куче картофельной ботвы, и впереди у меня порядочный кусок детства. Первая любовь, безответная, но чистая, как слеза ребёнка, учёба в институте, первые выпивки и курение, и ещё широченные брюки клёш. В них то меня и заприметит моя жена.

Но вот со двора нашего дома слышится велосипедный звонок. Это приехал с работы отец. Он работает каменщиком, строит дома, гаражи, подвалы. Сейчас он переоденется и придёт к нам.

Я спускаюсь со своей кучи и иду ему навстречу. Отец улыбается и несёт что-то, зажатое под мышкой. Это старые газеты, значит, сегодня будем жечь костёр.

«Бог помощь, — говорит он нам, — сегодня я припозднился, поэтому долго работать не будем, напечём лучше картошки».

Уговаривать нас долго не нужно, мы бросаем лопаты и начинаем с братишкой стаскивать сухую ботву в одну большую кучу. Отец достаёт из кармана спички и поджигает её. Горит она хорошо. Сверху я ещё подкладываю пару охапок ботвы позеленее, для белого дыма. Я всегда так делаю. Когда костёр разгорается, и клубы белого дыма начинают валить в небо, мы с братом прыгаем через него. Мать не ругается. Пусть дети порезвятся, они наработались за день, да и под присмотром они.

Но вот костёр прогорает. В образовавшуюся кучу серой золы мы закатываем с десяток картофелин. Их для нас выбирает мать. Не слишком крупных и не слишком мелких, средних — как говорит она, чтобы получше пропеклись. Мы садимся с братишкой каждый на свою кучу и начинаем ждать.

«Полчасика пусть полежат, — говорит отец, — лишний раз не тревожьте. Быстрее пропекутся».

Потом он берётся за лопату и начинает копать. Движения его размеренные и сильные. Прочный черенок из ольхи натужно скрипит. Отец втыкает лопату позади куста, нажимает на неё и выворачивает куст вместе с землёй наверх. Потом берётся за ботву левой рукой и отряхивает её. Крупные клубни обрываются сами, мелкие приходится потрясти. Он у нас левша, но не от рождения. В детстве его покусала бродячая собака и повредила сухожилия на правой руке. Пришлось какое-то время, пока раны заживали, обходиться одной левой. Со временем он к этому привык и стал левшой.

Через полчасика отец говорит:

«На сегодня всё, будем ужинать здесь. Я и газеты прихватил, и спичечный коробок с солью. Сбегай-ка, — приказывает он старшему брату, — сорви пяток огурчиков да про помидорчики не забудь, да помой их как следует. А ты, — обращается он ко мне, — вытаскивай из золы картошку. Я думаю, она уже готова».

«А я супу сегодня столько наварила, — обиженно говорит мать, — кто его теперь есть будет»?

«Поросятам отдашь, — успокаивает её отец, — быстрее расти будут».

И вот мы все за импровизированным столом. Прямо на земле постелены две газеты, одна на другую. В центре — спичечный коробок с солью, пять огурцов и столько же помидоров. Серые от золы картофелины разложены по периметру: каждую из них легко достать, и ветер не поднимет концы газет. Отец разламывает первую картофелину, посыпает обе половинки солью и даёт нам на пробу.

«Смотрите, не обожгитесь», — говорит мать.

Но мы с братишкой не вчера родились и печёную картошку есть умеем. Только вот рожицы наши быстро становятся, как у трубочистов. Мы пытаемся утереть их, но размазываем их ещё больше.

Затем отец берёт самый большой огурец и с хрустом откусывает от него. Макает откушенным концом в соль и откусывает ещё раз. Ест он степенно, не спеша, с аппетитом. Рабочий человек всегда ест с аппетитом. Я пытаюсь повторить его движения и тоже кусаю огурец с хрустом. Потом наступает очередь помидоров. Они ещё вкуснее, хотя ...




50%
50%