... еретягивает на себя мою тайну и ведёт себя точно так же, как я!

Я подслушиваю, спрятавшись возле раздевалки, где у Шестиглазого секретное собрание с девочками.

– Послушайте, Женя доверилась мне, как подруге! Что она подумает, если я вам всё расскажу? Это её личное дело. Она не хочет, чтобы все знали, как они с её парнем проводят время. Она даже имени его не называет для надёжности. – Катя понижает голос, чтобы держать публику в напряжении: – Я не уверена, но, по-моему, у него есть другая девушка, и поэтому им с Женей приходится скрывать свои отношения, вот она и молчит.

Я просто ушам своим не верю!

Перед звонком, когда все уже расходятся, я подлавливаю Шестиглазое и чуть не набрасываюсь на него:

– На, забери свой идиотский ободок!

Шестиглазое сама невинность:

– Ой, привет, Жень! Ну как у вас дела с МЧ?

– Не твоё дело! И перестань болтать всякую чушь!

– А что мы такого сказали? Только поделились с девочками своими опасениями. Не хочешь рассказать, что между вами на самом деле? А то у нас ещё много всяких опасений, да, девочки?

Придаточные головы самодовольно скалятся. Я колеблюсь. Такое ощущение, что меня загнали в угол. А ведь я просто хотела… Ох, теперь я уже сама не уверена, чего хотела. Зато я точно знаю, чего мне совершенно не хочется – чтобы больные фантазии Шестиглазого распространились на всю школу.

– Это мой брат, единокровный. У нас один отец, но до прошлой недели мы даже не знали о существовании друг друга.

У всех троих глаза лезут на лоб.

– Вот это да! – Лена Курапова потрясена.

– Такое разве бывает? – хмурится недалёкая Рита Луговая.

Катя Мельник расцветает на глазах, и я тут же соображаю, что она опять что-то задумала. В сделке с Шестиглазым невозможно остаться победителем, оно всё развернёт в свою пользу.

– Познакомишь? – интересуется Катя, нахлобучивая свой ободок, и становится понятно, что у этой просьбы принудительный характер.

Ну вот, теперь Кате всё ясно. Она снова на коне. Всё точно как она и предполагала: ни за что на свете такой парень, как Филипп, не заинтересуется такой вошкой, как Касаткина. Катя Мельник подходит ему гораздо больше. Она, ясное дело, влюблена в моего брата. Они тут все в него влюблены. А когда остальные узнают правду, на него начнётся настоящая охота.

Сегодня мы с Филиппом идём в кино на очередное «Паранормальное явление». Из мистики больше ничего не идёт. Есть два типа фильмов про призраков, которые мне катастрофически не нравятся, – японские ужастики и псевдодокументальные в духе «Паранормального явления». Какие-то они скучноватые и некрасивые. Там нет туманных пейзажей, старинных домов и семейных тайн. Я бы предпочла «Явлению» какой-нибудь новый мульт, но Филиппу это вряд ли будет интересно. Но не отказываться же от встречи, так что я морально готовлюсь к двухчасовому «Явлению».

Филипп ждёт меня у школьных ворот, потому что «мало ли какие маньяки тут бродят». Мне, конечно, приятно, что он за меня волнуется и готов спасать меня от маньяков, но сегодня лучше бы нам встретиться возле кинотеатра, потому что за мной по пятам следует любопытное Чудовище, да к тому же влюблённое, и я чувствую себя его дополнительной головой, которая ещё не совсем приросла, но уверенно к этому движется.

– Привет! – Филипп здоровается с нами.

Я представляю их друг другу:

– Филипп, знакомься, это Лена и Рита. А это – Катя.

Катю я называю отдельно, «особым» голосом, как она меня научила на перемене, мы долго репетировали. Катя довольна, светится и блестит, как кристаллы на её ободке, – видно, я всё сделала как надо.

К счастью, на Филиппа мой «особый» голос не оказывает никакого «особого» действия. Во мне просыпается злорадство.

– Приятно познакомиться! – улыбается он всем троим, ничуть не выделяя Катю, и обращается ко мне: – Ну что, идём?

Извините, девушки, у нас фильм начинается в пятнадцать-сорок.

Шестиглазое провожает Филиппа томным взглядом. Я специально не оборачиваюсь, чтобы не видеть этого ужаса. Подумать только, я познакомила его с Шестиглазым, а с Женькой – нет. Ну хорошо хоть, Филипп Катю проигнорировал. Ей полезно иногда покидать свой розовый дворец в кристаллах Сваровски и спускаться на землю.

Когда мы отходим на порядочное расстояние, Филипп говорит:

– Жень, я тут подумал, ты лучше обо мне пока не рассказывай, ладно? Вдруг до учителей дойдёт, а они твоей маме передадут? Это ей вряд ли понравится, да и моя тоже начнёт возмущаться. Надо их как-то к этому подготовить, только я пока не знаю как.

– Извини, я и сама не хотела, это случайно вышло. Я только этим троим сказала. Они увидели тебя и началось: кто такой, кто такой? Тут все в тебя влюблены.

– Да, я так и понял, что тут что-то нечисто, – смеётся Филипп.

– Но у тебя же есть девушка, да? – выспрашиваю я, намекая на Анну-Софию Робб.

– Да нет… ну, то есть всё сложно, – отвечает.

Что-то я не пойму.

– Так есть или нет?

– Скорее да, чем нет. Посмотрим, что из этого выйдет. Короче, рано пока говорить.

– Гм… понятно.

На самом деле мне не то чтобы очень понятно. Мы как будто играем в «контакт» – вслух почти ничего не проговариваем, чтобы проверить, образуется между нами понимание или нет. Я, конечно, делаю вид, что образуется. Мне хочется, чтобы мы понимали друг друга с полуслова, как близнецы, и, хотя мне ужасно интересно про эту девушку, которая ему нравится, я не рискую донимать его вопросами. Мне охота, чтобы ему было со мной так же легко и интересно, как мне с ним.

– Но ты своим подружкам скажи, что девушка у меня есть и что у нас всё серьёзно! – просит Филипп.

– Естественно! – заверяю я.

Поставить на место Шестиглазое – это я с большим удовольствием.

8. Быть сестрой

Что ни говори, а быть сестрой – замечательно. Особенно младшей. Особенно младшей сестрой Филиппа Вострикова.

Мы с ним всё время на связи, навёрстываем упущенное. Уже дважды ходили пить кофе и в кино, в боулинг играли. Нам всё друг о друге интересно, мы обсуждаем школу, мам, фильмы ужасов, музыку, успехи и неудачи, каникулы и экскурсии – да всё подряд. Ну и папу, конечно, тоже. Иногда. Филипп его плохо помнит, «расплывчато», как он говорит.

Помнит, например, как потерял папу в парке. Папа был мечтательный – засмотрится на кого-то и убредёт. Филипп, обнаружив, что остался один, сел на лавочку и стал дожидаться. Это его так мама научила. Папа вернулся почти через два часа, а куда ходил – так и не сказал. Он часто исчезал, пока однажды не исчез насовсем.

Ещё Филипп помнит, как родители ругались. Папа нередко со злости ударял кулаком в стену, мама плакала, испугавшись, что в следующий раз он ударит её, а Филипп сидел, забившись под письменный стол в комнате, – ругаться родители предпочитали на кухне. Начинали за ужином, и ссора затягивалась до глубокой ночи. Иногда Филипп так и засыпал под столом, подложив под голову плюшевого тигра.

Но есть у него и хорошие воспоминания. Например, как папа сильно-сильно раскачивал Филиппа на качелях и Филиппу казалось, что он вот-вот вылетит из сиденья, как циркач из пушки. Папа любил ходить в цирк и в зоопарк. И просто обожал мороженое – сливочное в рожке. Иногда с ним было очень здорово.

Я немного завидую Филиппу. Хотя что я обманываю – я ужасно ему завидую: у меня таких воспоминаний нет. Я роюсь в памяти, как в мешке, стараюсь отыскать хоть что-нибудь, но не получается – пусто и темно. А ведь и у меня был папа, наш папа, целых два года. И тогда я придумываю:

– Я тоже кое-что помню! Как мы с папой учили «Вышел зайчик погулять». Папа говорит: «Вышел зайчик…», а я отвечаю: «Кукулять!» – и они с мамой надо мной хохочут. Я очень хорошо это помню.

Такого, конечно, не было. То есть я действительно отвечала «Кукулять», но учили мы стишок только с мамой, вдвоём. И хохотала мама одна. Если уж совсем честно, то и этого я не помню – мама показывала мне видео из детства. Вот откуда я знаю. Папы в этом видео нет, но так охота хоть ненадолго притвориться, что есть.

Не понимаю, почему наши мамы всё это время ограждали нас друг от друга. Конечно, у них нет никаких причин дружить, но разве они не могли хотя бы попытаться переступить взаимную неприязнь? Ради нас. К тому же прошло уже одиннадцать лет с тех пор, как папа уехал. Как можно так долго обижаться? И, самое главное, намеренно скрывать нас друг от друга.

Маму Филиппа, Нину Александровну, я ещё могу понять: всё-таки папа бросил её ради моей мамы. Но моя-то чем недовольна? Филипп считает, что она злится, потому что Нина Александровна оказалась права. Когда всё раскрылось – то, что папа встречается с моей мамой, между мамами произошёл скандал, и Нина Александровна сказала что-то вроде: «Ты не очень-то радуйся, он и об тебя ножки вытрет – и был таков!» Мама рассмеялась ей в лицо, но потом именно так всё и вышло. Так что о нашей с Филиппом дружбе им лучше пока не знать.

– Мам нужно беречь, – говорит Филипп.

Его мама – акушер-гинеколог, и ей часто приходится работать в ночь, в праздники и по выходным. Она любит свою работу, переживает за мам и новорождённых, но ужасно устаёт. Она ранимая и впечатлительная, каждая мелочь кажется ей трагедией, чуть что – сразу в слёзы, как маленькая. Особенно в том, что касается папы. Она и злится на него, и никак его не забудет. Этого Филипп не понимает, но всё равно не хочет лишний раз её волновать, так что это даже хорошо, что мы далеко друг от друга живём. Меньше шансов попасться.

Я ужасно мучаюсь тем, что рассказала Шестиглазому: на него нельзя положиться. Если наши мамы узнают и опять перессорятся, то и нам общаться не дадут.

Еще беда: Шестиглазое в отношении Филиппа настроено серьёзно и продолжает меня донимать. Как я ни стараюсь убедить это бестолковое создание в

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→