Читать онлайн «Сто полей. Повесть о Золотом Государе»

Автор Юлия Латынина

Юлия Латынина

Сто полей

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Сто полей» я долго не переиздавала, потому что не понимала, что с ним делать. С одной стороны – это одна из самых важных для меня книг, а с другой стороны у нее есть мелкий недостаток – это не роман.

Это, скорее, историко-философский трактат в диалогах, а это, как выразился по другому поводу герой следующей книги, «Колдуны и министрвы», Киссур Белый Кречет, «как штаны, жареные в масле – и съесть нельзя, и носить не хочется».

Книга плоха ровно тем, чем хороша: в ней самые важные вещи – это идеи, а не сюжет и не персонажи, и эти идея нельзя никуда выкинуть, потому что приключения нескольких глобальных идей, – «государство», «собственность», «правосудие», – и составляют основу «Ста Полей».

Удивительное дело: наш мир стал плоским (по удачному выражению Томаса Фридмана), слова «глобализация» я не люблю, а история наша по – прежнему европоцентрична.

Мы по-прежнему похожи на французских энциклопедистов, которые не знали китайской истории и поэтому были уверены, что ее нет. Поэтому стандартный ответ на вопрос: «Почему техническая революция началась не в Китае» всегда предуматривает рассуждения о восточном деспотизме; такая маленькая историческая деталь, как тот факт, что китайская цивилизация была дважды – в ХIII и XVII вв. сметена невежественными завоевателями, как-то обычно даже не приходит в голову отвечающему. Хотела бы я посмотреть на эпоху Просвещения, если бы за век до нее Лондон и Париж порубали в капусту маньчжуры.

На вопрос о месте рождения свободы мы по-прежнему уверенно отвечаем по Геродоту: свобода родилась в Европе, а в Азии всегда было рабство.

На самом деле, когда началось государство, – а государство, как известно из Стенли Крамера, началось в Шумере, – это были города – государства, похожие на многие греческие полисы. Другое дело, что эти города-государства – Ур, Урук, Лагаш, – привлекали дикие племена завоевателей, как свет фонаря привлекает бабочек, а завоеватели уничтожали городское самоуправление и основывали протяженные царства. Или же, в крайнем случае, для того, чтобы защититься от завоевателей, в городе появлялось единоначалие.

К моменту рождения Афин и Фив древние городские общины Шумера были погребены под волнами завоеваний. И греческие полисы последовали тем же путем. Они были завоеваны, и в конце концов свободная Греция стала раболепной Византией, как Урук стал частью деспотического Вавилона.

Произнося «демократия», мы чаще всего неосознанно отождествляем прямую демократию Афин и представительную, например, американскую. Между тем, по целому ряду параметров США похожи на персидское царство больше, чем на афинскую демократию. Несколько демагогически могу напомнить основные признаки, по которым Фукидид и Геродот утверждают, что персидские варвары «по природе своей рабы». Во-первых, варвары носят одежду, а не ходят голые, во-вторых, они платят налоги, чего не делают свободные граждане, в-третьих, у них по всей стране единая система мер и весов.

Один из самых циничных вопросов, который следует себе задать, это кто был богаче: греческие полисы, сохранившие свободу, или ионические города, вошедшие в состав царства Ахеменидов. Циничный ответ на циничный вопрос заключается в том, что свобода была, конечно, в Афинах, но вот экономическому благополучию эта свобода в условиях прямой демократии, где перед судом было «опаснее быть богатым, чем виновным», не способствовала: а свобода не может длиться долго, если она экономически менее выгодна, чем рабство.

Собственно, до американской революции режимы с народным самоуправлением возникали много раз, и так же много раз схлопывались, так что вплоть до XVIII века это было исторической аксиомой, что нигде в мире демократии не правили протяженными странами. (Именно из этого верного, но устаревшего с тех пор наблюдения льстецы Екатерины II вывели, что протяженной России надлежит быть самодержавной, а наши патриоты до сих пор пересказывают).

Одна из самых страшных штук, которые замечаешь в истории, это то, что я бы назвала конвергенцией государств. Государство, как газ, заполняет любой выделенный ему объем, и генезис этого государства при этом совершенно не важен.

Афины были демократическим полисом, но система добровольных пожертвований (литургий), заставлявшая богатых граждан за свой счет строить корабли и снаряжать посольства, то есть – инвестировать в любовь народную, а не в бизнес, – совершенно останавливала экономику и по разорительности порой не уступала худшим социалистическим образцам; Римское право принесло нам понятие частной собственности, но к IV в. Римская империя занималась в своих провинциях изъятиями зерна в масштабах, сравнимых с продразверсткой, а император Диоклетиан принял декрет о справедливых ценах. Венеция, начинавшая как торговая республика, один за другим принимала законы, которые превращали бывших торговцев в знать и препятствовали появлению торговцев новых.

«Во Флоренции богатый человек не может не заниматься политикой», – вздохнул когда-то Козимо Медичи, а кто бы ни занимался политикой – богатый человек, бедный человек или чиновник, он всегда понимает политику как право перераспределить в свою пользу.

Так вот: если избавиться от европоцентричности, и попытаться вычленить некую «главную последовательность» истории, подобную «главной последовательности», на которой светит 80 % видимых звезд, то мы увидим, что за 6 тыс. лет истории государства гигантские объемы пространства и времени колеблются между сильным государством, в котором власть, возникшая самыми разными путями, пытается регулировать все, в том числе и частную собственность, – и распавшимся государством, в котором частной собственностью тут же становятся самые лакомые его куски, а именно – армия, правосудие и право сбора налогов.

Единственное, что останавливает этот маятник навсегда – это прогресс науки и техники. История государства начинается в Шумере, а не Древней Греции. Где она заканчивается – не знает никто.

Так получилось, что «Сто полей» – практически первая книга, которую я написала, причем сначала вторую часть, а потом первую. Поэтому сейчас я первую часть почти не переделывала, а вот вторую переделала, довольно сильно. В общем, считайте это диалогами Платона, которые ведут персонажи братьев Стругацких. Не самые плохие образцы для подражания.

Часть первая

СТРАНА ЛОЖНЫХ ИМЕН

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

(сообразно иерархии земной и небесной):

Бог Шакуник (и его храмовые торговцы). Варварский бог, который предшествует действию и состоянию, субъекту и объекту, различает вещи и придает им смысл; нету в мире ничего, что было бы ему чуждо: наипаче же – золото, деньги и власть. Впрочем, поговаривают, что богу Шакунику чуждо различение добра и зла.

Бог Ятун (и его бродячие проповедники). Последний король из рода Ятунов догадался, что Бог – один, а все прочие боги – лишь Его Атрибуты и Свойства.

. Короля этого убили, род его истребили, храмы сожгли, а теперь шляются оборванцы, желающие убедить людей в том, в чем не смог убедить их сам король.

Бог Варайорт (и его свободные общинники). Бог-шельмец, обманщик и вор. Это по его милости земля в дырках и складках, а не ровная и круглая, как было задумано. И, надо сказать, если человек верит в Варайорта, то на нем никогда не будет греха, потому что нет греха в том, чтобы поступать как бог.

Варай Алом, тридцати трех лет. Король Горного Варнарайна, полагающий, что нет смысла завоевывать земли, чтобы раздавать потом их в ленное владение, и мечтающий о стране Великого Света, где в государевых парках бродят золотые павлины и где Небесный Свет прячется в облака.

Айлиль, восемнадцати лет. Младшая сестра короля, мечтающая лишь о Марбоде Белом Кречете, ибо он необычайно красив: и боевой его кафтан – красный с золотом, с золотыми кистями у швов, и кружева оплечий – как перья Белого Кречета, и дыхание коня его – как туман над полями.

Киссур Ятун, тридцати двух лет. Глава свергнутого королевского рода Ятунов; человек рассудительный. Все знают, что ему нелегко убить человека, особенно когда за убийство придется платить большую виру.

Марбод Ятун, он же Марбод Белый Кречет, он же Марбод Кукушонок, двадцати семи лет. Младший брат Киссура Ятуна, лучший меч королевства и удачливый рыцарь; а удачливый рыцарь – это не тот, кто умеет брать замки, а кто умеет узнавать у хозяев, куда они дели добро.

Белый Эльсил. Боевой друг Марбода Кукушонка, полагающий, что тот, кто во всем опирается на колдовство, а воевать не умеет, кончает плохо.

Арфарра, тридцати пяти лет. Королевский советник, монах-шакуник, чародей, беглец из страны Великого Света, бывший наместник Иниссы; говорит, что в хорошей стране богач спокоен за свое имущество, а бедняк – за свою жизнь, что богатство не должно быть для его владельца источником опасностей, а бедность не должна быть ни препятствием, ни преимуществом.

Клайд Ванвейлен, двадцати шести лет. Чужеземец и торговец, с легкой руки Арфарры – королевский советник.

Даттам, тридцати четырех лет. Побратим короля; бывший бунтовщик, перешедший, впрочем, на сторону императора. Вешал людей сотнями и вел восстание, как предприятие, где в графе расходов – десять миллионов человек, а в графе прибыли – императорская власть; проиграл, поскольку законы войны – не законы хозяйствования. На период повествования – монах-шакуник, торговец и предприниматель. Имеет все основания не верить ни одному слову Арфарры, которого ненавидит.

Сайлас Бредшо, двадцати трех лет. Друг Даттама, чужеземец и торговец.

Эконом Шавия. Монах-шакуник, шпион из страны Великого Света; впрочем, отменный стилист, всерьез полагающий, что в хорошей стране не должно быть ни богатых, склонных к независимости, ни бедных, склонных к бунтам.

Шодом Опоссум. Знатный человек, недовольный переменами, ибо за год от него в Ламассу сбежало двадцать семь человек. Король объявил, что всякая собака в стенах Ламассы свободна, – вот они и бегут. А теперь что – прикажете ехать в Ламассу и покупать у своего же шорника свое же добро.

Бургомистр города Ламассы, который, наоборот, считает несправедливым человеку владеть человеком, ибо справедливость – прежде всего. А как, например, сможет цех брать справедливую цену, когда рядом по дешевке трудятся рабы.

Обвинитель Ойвен, тридцати девяти лет. Обладает драгоценным для народного вождя качеством: не только увлекает людей за собой, но и сам увлекается, при этом действуя совершенно бескорыстно, если под бескорыстием разуметь забвение первоначальных интересов.

Сыщик Донь, тридцати семи лет. Бывший контрабандист и разбойник, полагающий, что вора может одолеть только вор и что сажать надо лишь тех, кто не платит отступного; а впрочем, человек чрезвычайно проницательный.

Неревен, девятнадцати лет. Послушник Арфарры, божией милостью художник и шпион. ...