Благоприятный момент. Роман ВОЗВРАЩЕНИЕ СОЛНЦА. Часть V
Мы успели вернуться в родной город и предотвратить ожидаемые несчастья, пусть и не все. Мой друг Пет
7%

Читать онлайн "Благоприятный момент. Роман ВОЗВРАЩЕНИЕ СОЛНЦА. Часть V"

Автор Фургал Ирина

<p>Благоприятный момент</p> <p>Роман ВОЗВРАЩЕНИЕ СОЛНЦА. Часть V</p> <empty-line/><p>Ирина Фургал</p>

Роман

ВОЗВРАЩЕНИЕ СОЛНЦА

ЧАСТЬ V. БЛАГОПРИЯТНЫЙ МОМЕНТ

(Возвращение солнца)

© Ирина Фургал, 2019

ISBN 978-5-0050-2456-5 (т. 5)

ISBN 978-5-4496-8120-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

<p>ГЛАВА 1. НЕ ВЕЛЕНО!</p>

Оглядевшись, мы с Петриком в первое же утро поняли, что нам с ним сбежать из тюрьмы крепости Ануки совершенно невозможно.

Виной тому, конечно, проклятые наручники из лиура, металла, лишающего возможности колдовать. Мы стали обычными людьми, а за нами повсюду ОЧЕНЬ ВЕЖЛИВО таскался конвой. Большой, надёжный, бескомпромиссный. Нас охраняли не как заключённых, а скорее, как почётных гостей, проявляя всяческое уважение.

Вежливо, но бескомпромиссно нас прогуляли по крепости, беседуя об истории, демонстрируя белые стены, древние и современные постройки, памятные таблички, колодцы, водопровод, оружие, даже съестные припасы. Дисциплина должна быть, даже если страна не собирается воевать. Мы в наилучших отношениях со всеми сопредельными и многими дальними странами – и это заслуга нынешних государей, таких вот замечательных политиков и дипломатов. Хотелось бы сказать: и просто очень хороших людей – но я помнил письмо, то, что хранилось у Петрика под подушкой.

В сердце поселилась обида за моего друга. Такая сильная, такая горькая! Она ничего общего не имела с чисто гражданским уважением и восхищением моим королём и моей королевой и их достижениями. Обида была очень человеческой, не имеющей отношения к моему патриотизму и прочим подобным чувствам. Я знал этих людей. Я говорил с ними. Я видел, как они волновались за судьбу маленькой Лалы Паг. Я помню, что они арестовали старого убийцу Корка за то, что тот едва не лишил жизни собственного сына. Сына врага, между прочим. Они приняли участие в судьбе другого сына того же врага и Терезки Ош. Они расспрашивали меня о Рики. Они беспокоились о моей семье, как обычные люди. Они дружили в юности с моими мамой и папой. Они горевали о том, что теперь их дороги разошлись. Они пытались защитить нас, юных и опрометчивых, попавших в беду, отправили путешествовать по рекам и даже купили за свой счёт дорогое, прекрасное судно. Они уважали историю, даже историю анчу – и назвали наше бегство полезной экспедицией. Они увлекались тем же, чем мы, обычные горожане, жители Серёдки и Повыше. И королева назвала меня «сынок». Как соседка с моей улицы. И уговорила маму и папу отпустить со мной Рики. И – представьте только! – эти люди намекали на то, что берутся устроить свадьбу Петрика и Мадинки, хоть она, как было сказано, Корк, а он, стало быть, Тихо. И ещё. Я абсолютно уверен, что расскажи мы королю с королевой историю Аарна и Инары – они примут её близко к сердцу и попытаются помочь.

Зная и помня всё это, я думал, что имею право сердиться и обижаться на этих людей. Негодовать и возмущаться. И понимал при этом: они умеют признавать свои ошибки.

Это понимание вселяло надежду: только поговорить – и всё разрешиться. Всё наладится. Если бы представился случай, я бежал бы один – просить за Петрика. Я бы всё объяснил. Я добился бы, чтобы они помирились.

Что касается родителей Петрика, моего дорогого друга – я негодовал всей силой своей души. Так обращаться с собственным сыном! Такова благодарность ему за его любовь, за его беспокойство за то, что он преодолел такие дали зимой, такой трудный путь. За то, что он, не щадя себя, спасал людей нескольких государств от ненасытной алчности Корков, за то, что сначала разоблачил опасного преступника, а потом покончил с ним, выручая товарища.

– Они заботятся обо мне. Они стараются защитить, – с мягким упрёком возразил мне Петрик, когда я высказал ему всё это. – Будь у меня сын, который так вот встревает в неприятности, будь у меня такие же возможности, я, наверное, действовал бы также. Не могу, конечно утверждать… Представь на их месте себя, а на моём месте – Рики.

По самому больному! Спасибо, Чудилушка. Тут даже обсуждать нечего. Я поступил бы также. Наверное.

Нет!

С Рики так поступать нельзя.

– Миче, они любят меня. И давай больше об этом не говорить.

Была ещё тема, которую Петрик отказывался поддерживать: как ему удалось отразить заклинание, произнесённое Воки. Да, имя этой вражины послужило оружием, но что послужило щитом? Ни в коем случае не владение Петриком заклятиями Великой Запретной Магии. Он, как и я, её просто не знает.

Я строил разные предположения, всё молча.

Имя волшебника?

Разве что Петрика зовут не Петрик. Но тогда меня, значит, не Миче. Моё имя было тоже произнесено подлецом Воки.

– Чудик, скажи… – начинал я, чувствуя, что мои мозги, битком набитые догадками, вот-вот взорвутся. Но он только головой качал, понимая, о чём мне спросить хочется.

Я отстал, потому что подозревал, и, как оказалось, не без оснований, что это связано с той чужой тайной, которую Петрик хранил от меня так тщательно, и которой так хотел со мной поделиться. Эта тайна! Думая о ней, я испытывал чувство вины, потому что в момент, когда нас заперли в камере, Чудилка ждал от меня чего-то, до чего я не смог додуматься, и чувство стыда – сам не знаю почему. Не знаю, почему, но ощущение было отвратительно гадким: словно я подглядывал в замочную скважину и наблюдал сцену, которую посторонним видеть не положено, и которую, к тому же, теперь вспомнить не мог. От прикосновения к чужим тайнам не жди душевного равновесия.

Быт наш в тюрьме был вполне устроенным, всё необходимое имелось. Но мы не общались ни с кем, кроме как друг с другом и с приставленными к нам людьми. Мы могли, по желанию, прогуляться по территории в их сопровождении, но лично я быстро охладел к этому занятию. Какой толк пялиться с высоты на волю, будучи несвободными? Но мы всё равно таскались по двору туда и сюда, поскольку движение – жизнь, и человек создан для движения, а не для того, чтобы отсиживать известное место. Наш конвой не имел права обсуждать с нами новости, даже сплетни. Не имел права передавать нам газеты и письма. Передавать от нас записки. Следовал этому неукоснительно. Насколько я понял, только прогноз погоды на завтра не считался вредной для нас новостью. Мы с Петриком вскоре знали наизусть семейные дела приставленных к нам людей. А больше с ними не о чем было поговорить в свете соответствующих мер. Возможно, в другое время и с другими своими знакомыми наши конвоиры замечательные собеседники. Сейчас же казалось, что им тошно от самих себя, без конца обсуждающих урожай на родном огороде в том году, в позапрошлом и поза-позапрошлом. Иногда удавалось поболтать с воеводой, он же – глава Ануки. Вот это был человек просвещённый, и мы отводили душу в пространных рассуждениях на философские темы. Он жалел, что не имеет права познакомить нас со своими, не менее просвещёнными друзьями и принять у себя дома, как почётных гостей. Подружились мы и с судьёй, и тот неожиданно принял нашу сторону во всём. Но только как частное лицо. Предписания свыше он выполнял неукоснительно. Вообще, его коллеги оказались людьми приятными. Жаль, мы видели их крайне редко и только по делу. По делу Саи и её злобного Трока.

– Вот видишь, Анчутка, – говорил запертый в камере Петрик. – Грубая сила. Всё мы преодолели с тобой из предсказанного. Расстояния. Болезнь. И прочее. А против грубой силы ничего не сделаешь, так-то. Так близко от Някки! Даже смешно.

Он сначала держался как обычно, строил планы побега. Но когда стало ясно, что из крепости не удрать, на него напала апатия. Внешне это проявлялось необычной молчаливостью. Он не позволял ни мне, ни себе пропускать прогулку, был подтянутым и опрятным. Но философские разговоры с навещающим нас воеводой приходилось вести мне. Советовать служакам из конвоя, как справиться с разбушевавшейся тёщей или как вести себя с начавшим качать права сыном-подростком опять же доводилось мне одному. Если к Петрику обращались с вопросом, он отвечал вежливо, разумно и исчерпывающе. Если при нём был рассказан анекдот, он усмехался. Поэтому никто не понимал, что с ним происходит что-то не то. Если нам приносили книги, Петрик их не читал. Соглашался со мной, какую бы ерунду я ни нёс. Сильный и деятельный Петрик был сломлен бездействием, неизвестностью и тревогой. Но старался держаться, и на людях не показывать вида.

Между тем, на свободе уже вовсю хозяйничала весна.

По ночам мы слышали с нашей кручи рёв переполненной водой, не судоходной сейчас Някки. Мы могли открывать зарешеченное снаружи оконце, очень маленькое, через которое не вылезти, и вдыхать тёплый воздух, полный ароматов земли, травы и самых первых, крохотных, нежных цветов. Мы слышали, как летят на север перелётные птицы, оглашая небо ликующим кличем. Петрик отходил от окна и валился на подушку.

– Что в Някке, в столице? – иногда спрашивал он.

– Не велено говорить, – отвечал кто-нибудь из охраны.

Мы были отрезаны от всего и от всех. Даже погадать я не мог: мои гадательные принадлежности изъяли. Сидя на одном месте, я очень тосковал по своей основной работе, по ювелирному делу. Даже заикнулся, было, о том, не позволят ли нам обзавестись необходимым, и за творчеством коротать дни. Чай, маленькое окошко, с которого охрана не сводит глаз, не расширить напильником. Нам ответили, как всегда: «Не велено!» Петрик посмотрел удивлённо, а потом всё смеялся над тем, что я выступил с такой просьбой. Окошко не расширить, а вот браслеты из лиура запросто можно снять. Я почему-то не подумал об этом.

Ладно, пусть бы нам принесли кисточки, бумагу и краски. Просто карандаш. Опять нет? На том, чтобы дать Петрику возможность строчить статьи об охра ...

Мы успели вернуться в родной город и предотвратить ожидаемые несчастья, пусть и не все. Мой друг Пет
7%
Мы успели вернуться в родной город и предотвратить ожидаемые несчастья, пусть и не все. Мой друг Пет
7%