Читать онлайн "Такие парни"

автора "Кропоткин Константин"

  • Aa
    РАЗМЕР ШРИФТА
  • РЕЖИМ
<p>Такие парни</p> <empty-line/><p>Константин Кропоткин</p>

© Константин Кропоткин, 2019

ISBN 978-5-4496-9294-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

<p>Дневник одного гэ</p>

Он пишет дневник. Как дышит, так и пишет.

<p>11 сентября. Вечная любовь</p>

Из всех разновидностей вечной любви больше всего мне нравится восьмичасовая вечная любовь. Длиной в один день. Или в одну ночь, уж как получится. В этом есть что-то законченное, как спектакль с единством времени и действия. А если вечная любовь происходит, к примеру, в пределах одной комнаты, то триединство получается абсолютным, как классики завещали. Представьте себе окно, закрытое тяжелыми шторами, кровать, утопающую в мраке, а там – как айсберг в океане – покоится ваша вечная любовь. Вы стремитесь, падаете в объятия и… дольше века длится день.

Разве не чудесно?!

Вот почему, когда Сеня сказал мне, что вечной любви не бывает, я ужасно на него разозлился.

– Ну, Сеничка, – плаксиво затянул я, – Почему же не бывает? К примеру, буквально вчера у меня была такая вечная любовь, что ни в сказке сказать, ни пером…

– И где она сейчас? Твоя любовь? – насмешливо дернул он носом.

– Прошла, – ответил я, не понимая, что в этом смешного. Ведь у вечной любви бывает разная протяженность. К примеру, вечная любовь у слона длится дольше, чем у комара. Но чем комариная вечная любовь хуже слоновьей? На мой взгляд, вес у них совершенно одинаковый.

Я вообще убежден, что каждому существу на Земле от рождения выдается одинаковое количество вечной любви. Просто одни растягивают ее в непрерывную длинную линию, а другие проживают пунктирным мимолетом.

– Хороша вечность, – ухмыльнулся Сеня, – Потрахались и разбежались.

– Хам, – обиженно сказал я.

Он не понимает. У него толстая, как у старинного фолианта, кожа. И мысли такие же, как у фолианта – великомудрые, неповоротливые, слоновьи.

Сеня уже седьмой год живет с Ваней душа в душу, а до сих пор стесняется сказать ему, что любит его вечной любовью.

– А что если завтра я встречу другого и полюблю его еще сильнее, чем Ваню? – сказал мне Сеня где-то через полчаса, когда от двух бутылок красного вина остались только воспоминания.

Да, мы выпили две бутылки красного вина разного достоинства, отчего действие его было совсем различным. Сеня, вылакав свою любимую молдавскую сладость, стал признаваться в сокровенном. Мне от моего французского, густого и тяжелого, как венозная кровь, захотелось спать.

– Но ведь мы всегда в сегодня живем, которое однажды просто не наступает и это значит, что мы умерли, – в полудреме говорил я, – Вот закроем мы глазки, а на Земле начнется апокалипсис и попрыгают страшные черные всадники по наши грешные души…, – я говорил еще что-то, но не помню что, поскольку уже спал, а слова вылетали только по инерции.

А потом мне приснился сон, в котором Сеня присутствовал только частично. Он будто бы был тучей, которая носилась где-то над моей головой и изредко погромыхивала. Да, это была самая настоящая, большая, серая туча, но я отчего-то точно знал, что она – Сеня.

Я в этом сне сидел на ветке и болтал ногами. А надо мной тоже болтались ноги, которые принадлежали Мише. Вообще, я не знаю, какого черта он залез в мой сон. Я его туда не звал.

Чего прошлое-то ворошить?

Вино с Сеней я пил на следующий день после того, как сказал Мише – чудесному юноше с орлиным носом – что моя вечная любовь к нему завершилась; он сделался похожим на грустного ворона, и я унесся прочь, как улетают перелетные птицы.

Так вот, в моем сне Миша сидел где-то наверху и упирался остроносыми ботинками мне в грудь. У него были красивые ботинки. Блестящие, светло-коричневые, как патока, с четырьмя маленькими дырочками, в которые были продернуты шнурки цвета кофе с молоком. Ботинки были такие аппетитные на вид, что мне хотелось откусить от них кусочек, и отчего-то я был уверен, что на вкус они сладкие-пресладкие, как молочный шоколад.

Миша потыкал в меня своими чудесными ботинками, и это было приглашением к танцу, потому что в тот же момент из тучи сверху грянула музыка, дерево под нами разложилось темным паркетом, и вот мы уже заскользили по нему в вальсе. Причем руки мне совершенно не мешали.

Вообще, когда я танцую с мужчинами, мне делается неловко. Я не знаю, куда класть руки. Если партнеру на плечи, то тогда мне полагается быть в разлетающемся платье со страусиными перьями, а я платьев не ношу. А если поместить руки ему на талию, то он, не дай Бог, может решить, что ему самому полагается платье, а это – поверьте моему опыту – убийственно для вечной любви, потому что она не терпит преждевременной конкретности. Ее, как старорежимную барышню, прежде чем обнаружить во всей наготе, нужно немножко повертеть в облаке муаров и шифонов. И самое главное, чтобы руки ложились куда надо и к обоюдному согласию.

В том винном сне мы кружились с Мишей из одного конца в другой, его ботинки светились солнцем, а я чувствовал, что налит любовью, как спелое яблоко соками. Ну, и, само собой, я абсолютно точно знал, что моя любовь – вечная. У сна ведь свои представления о вечности. Сонная вечность длится ровно с того момента, как мы закрываем глаза, и до того, как мы их открываем. Восхитительная завершенность.

Я не помню, что у нас с Мишей было потом, но очень надеюсь, что хотя бы во сне он не кричал, что меня ненавидит, и я покалечил ему жизнь. Сну полагается гармония, а это значит, что в нем Мишина вечная любовь вдруг ужалась до моей, а потом одновременно с ней испарилась, едва я собрался открыть глаза.

Я открыл глаза и наорал на Сеню, который толкал меня в грудь и просил, чтобы я уходил из его дома.

– Сейчас Ваня придет, – оправдывался Сеня, – Не дай Бог, подумает, что у нас с тобой…

– Недолговечная любовь, – хмуро сказал я и неохотно отправился восвояси.

От вина у меня болела голова. Дома меня никто не ждал. Новый день еще не наступил, а в этом дне новой любви отчего-то не случилось. «Может, не надо было от Миши уходить?» – подумал я с запоздалым раскаянием, которое, впрочем, тут же исчезло, стоило мне вспомнить классическую стройность с которой мы с Мишей прожили нашу вечную любовь – за занавешенными окнами, во мраке спальни, ровно восемь часов. И ни в коем случае не дольше. Ни в коем случае.

<p>21 сентября. Женщина моей мечты</p>

– У тебя титьки, как две авосечки разного размера, – в сердцах сказал я сегодня Ларе.

Она обиделась и ушла, лишив меня необходимости выбирать ей белье. Лара – современная женщина. Она уважает мое мужеложство и убеждена, что я обязан знать номер ее бюста, потому что «геям даровано чувство прекрасного». Особенно прекрасной ларину грудь я не нахожу. Она у нее ассиметричная. Правая чуть больше, чем левая, словно Лара ребенка однобоко кормила. Хотя на самом деле детей у Лары нет. Есть только муж. Ему она не говорит, что ей трудно найти подходящий лифчик, а меня в магазине частенько увлекает в женский отдел.

Обычно мне льстит, когда Лара посвящает меня в свои интимные детали, но сегодня вдруг надоело.

– Как думаешь, я не буду выглядеть в этом пошлой Ивановой? – заявила Лара, вертя в руках что-то сиреневое с вышитыми цветочками.

Своими словами она плюнула мне в самую душу, и я вскипел.

Лара оскорбила женщину моей мечты. Раньше, когда я еще не объявил всем знакомым, что сплю с мужчинами, меня пару раз спрашивали про женщину моей мечты. И каждый раз я не мог толком сформулировать свои притязания.

Сейчас я бы ответил так:

– Женщина моей мечты – это женщина минус вожделение.

Жаль, меня уже никто не спрашивает.

Когда я смотрел вслед Ларе – тонконогой, легкой, как эльф, мне было стыдно за свою прямоту. А обычно, глядя на Лару, мне бывает стыдно за то, что я ею только восхищаюсь, но не хочу ее в кровать.

С Ларой я страдаю от неполноценности.

Глядя на фотографию Ивановой, на ту, где она в большой шляпе и крутых кудрях, мне не стыдно не хотеть ее в кровать. Мне делается хорошо на сердце от того, что в моей кровати лежит мужчина, а не Иванова. Я не в состоянии осквернить ее образ своей похотью, что узаконивает мое плотское нежелание всех женщин и помогает обрести гармонию с самим собой.

С Ларой я чувствую свою ущербность, а с Ивановой я обретаю полноту себя. Такие, как я, могут только мечтать о такой женщине, как Иванова. Она дарует нам душевное равновесие.

Может, я так и не обрел бы никогда женщину своей мечты, но недавно прочитал, что эта Иванова пишет книгу про таких, как я. Про то, как такие, как я, ее не любят. И тут я понял, что мне есть, что ответить людям о женщине моей мечты.

– Женщина моей мечты – это Иванова.

Если быть до конца откровенным, я рассчитываю, что Иванова включит мою фразу в свою новую книгу. Таким образом я хочу обратить всенародное внимание к своему творчеству. «Вот, – подумает кто-то, – есть оказывается на земле некий г. Он даже дневник пишет». И этот кто-то, конечно, окажется могущественным издателем и скажет, что ему срочно нужна моя рукопись. Я поломаюсь немного и отвечу согласием, чем открою себе дорогу на литературный Олимп. Вскоре я сделаюсь накоротке знаком с моими любимыми писателями, также, как они, начну слегка сутулиться, много курить и пить красного вина, а мои волосы будут полудлинными, с легкой благородной проседью…

Не скрою, я хочу воспользоваться знаменитостью Ивановой, и не считаю это зазорным. Я надеюсь принести ей пользу.

Лет эдак через полсотни после встречи с издателем, если не буду лениться, я сделаюсь классиком и благодарные потомки, черпая из моих книг мудрость, заодно узнают про то, что на свете была такая Иванова. А если размечтаться до головокружения, то можно предпол ...