Читать онлайн "Ангелы над Израилем. Повесть"

автора "Александр Фуфлыгин"

  • Aa
    РАЗМЕР ШРИФТА
  • РЕЖИМ
<p>Ангелы над Израилем</p> <p>Повесть</p> <empty-line/><p>Александр Валерьевич Фуфлыгин</p>

© Александр Валерьевич Фуфлыгин, 2019

ISBN 978-5-4496-9403-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Начало

О безмерности окружающего мира, о таинственной игре уличных звуков, о голубой пучине неба за окном, о волнении солнечных зайчиков Ксюша думала так, как любила слушать музыку: лежа на своей постели, туго завернутая в одеяло, мягко постукивая розовой пяточкой о матрац.

Был июль, и было жарко: Ксюша давно помышляла скинуть жаркое это, мягкое, одеяльное неудобство, но мысли об устройстве наверченного на нее мира отвлекали ее от собственных забот. Она – каменнолица и по-взрослому безмолвна, завернута в одеяло – как во вселенную, вселенная вокруг нее – коконом. Она – закутана в июльские погоды, в лиственные шелесты, в размахи отпочковавшихся веток, в теплые, тягучие густоты дня. В такие минуты – в щелку приоткрытой двери маме она кажется безвольной, как безволен ветер, удерживаемый оконным стеклом. Но это мамино беспокойство – напрасно, это мнимое Ксюшино безволие – видится лишь случайно брошенному, ненаблюдательному взгляду, в самом деле, внутри Ксюши живут ураганы, усмиренные на время.

– О чем это у нас Ксюша мечтает?

За приоткрытой дверью: суета, топотня, беготня: папа устроил с Настей гамы и топоты. Папа – мастер скакать на одной ножке, висеть веселым клоуном на перекладине вниз головой, заставляя волосы стоять клоунским дыбом. Настя – мастерица подыгрывать, подхватывать папины выдумки, довыдумывать, дохохатывать, она – папино продолжение, эхо, поначалу копирующее шуточные выкрики, затем обыгрывающее их заново, задавая свою громкость и свои оттенки. От этих игр сегодня Ксюша – в стороне, ей жаль терять настрой, затаенный под одеялом, скакать немудрено, прогнать настроение – раз и готово. Пригреть мысли, приноровить к настроению, чтоб они стали неотступными, приятными в этой неотвязности – вот задача из задач, вот трудность из трудностей

– Не оторвите друг другу головы, – говорит мама.

В ее голосе серьезность и требование: от папы и Насти всего можно ожидать, когда они чудят.

О сложностях с возрастами

Настя вошла, ловко ставя ступни, слегка выворачивая их носками наружу, как балерина, вся крепколадная и рослая, вошла и остановилась в дверном проеме, а за спиной: ангельские крылья, нимб (или просто тени на стене?). Это – ровная, основательная поступь жизни: вошла, встала – руки в бока, взглядом ища Ксюши: да вот же она, уже на пол перебралась, а одеяло – опутывающую ее вселенную, давно исходящую жарами – так и не скинула. Не скинулось и все, и не лень, и не «на потом» отложено: просто так.

Насте уже много лет, ее возраст так велик, что кажется недосягаемым Ксюше: Настя в два раза старше Ксюши, ей почти семь лет. Столько не живут, сказал однажды папа. Настя не верит: обратному – слишком много примеров. Дядя Коля, например, прожил целых две тысячи лет. Дяде Коле уже давно пора в гроб. Дядя Коля пошел на выборы. Неизвестно, что он ходил выбирать, но вместо этого попал в списки каких-то избирателей, и в этих списках было написано: «0». Дядя Коля – нулевого года рождения. Папа сказал, что дяде Коле поэтому сейчас две тысячи лет. Ему вот уже как минимум тысяча девятьсот лет пора в гроб. Все очень громко смеялись, дядя Коля же – грустил. Он, видимо, устал столько жить. Две тысячи лет – это вам не шутка: дядя Коля оттого всегда грустный. Грусть его очень сильна, у нее много мелких ножек, как у многоножки: ножками своими грусть протоптала себе дорожки на его лице – морщинки. Он постоянно уходит в себя: Настя с Ксюшей, пользуясь этим, по очереди взбираются ему на плечи – пока он в себе, пока ничего не видит и не слышит, пока тело его безвольно сидит – одинокое, покинутое им. Под акробатические этюды они используют его, чтобы он не просиживал зря.

С возрастами взрослых – всегда круговерти странностей, это словно игра, словно отчаянные сумасбродства. Это болезни – взрослые предрекают себе возрастные немочи, кризисы средних возрастов, проживают одни и те же жизни, одни и те же годы бесчисленное множество раз. Маме – вот уже подряд несколько лет: двадцать три года. Память взрослых – дырява, коротка. Прабабушке Соне – сколько лет – неизвестно. Никто не знает. Даже паспорт (а паспорта знают все возраста, всех и каждого). Ее безвозрастье – причина споров: жизнь ее – безразмерная, неизмеримая, несоизмерима – ни с чем. Она же сама: замалчивает, не выдает тайны. Не пытать же ее, говорят взрослые, но, впрочем: она легко могла сама забыть годы свои.

Прабабушка Люда – мама бабушке Алле: все это поводы – к размышлению, ибо взрослая жизнь – плетеная сеть парадоксов, нелогичностей, бессмыслий: прабабушки не бывают – мамами, ведь мамами могут быть – лишь мамы.

С детьми же, думает Настя, все предельно просто: мне почти семь лет, Ксюше – четыре, никаких тебе выкрутасов памяти, временных дыр. Всякому ребенку, спешащему жить, следует с раннего детства вести четкий учет прожитых лет: чтобы в них не заплутать, как это водится среди взрослых, чтобы не нарушился упорядоченный – по ранжиру – строй дней. В желании быть взрослей и рослей: Настя тянется затылочком вверх и ходит на носочках, Настя – считает дни до очередных именин, чтобы можно было прибавить к годам единичку, чтобы немедленно, велением какого-то неизведанного чуда (это почему-то становится особенно заметным в те праздничные утра): возвыситься на целую голову и вырасти изо всех нарядов. Как возможно потерять счет своим годам, когда умеешь считать?

Загадки памяти

Ксюше нравилось представлять себя беспомощным младенцем, которым она была в прошлом, и ловить себя на том, что периодически открывает рот: будто для младенческого, бездумного и бестолкового крика. Движение это было ей привычным и удобным выраженьем самое себя. Но, будучи думающей и считая себя вполне толковой – такому крику она не давала выхода. В памяти, в мыслях – прошлое, обязательно выполненное в цветных, движущихся пятнах, вечное, яркое сопротивление окружающему миру, крепко пеленающему ее. В Ксюше – столько энергии: целый сгусток, пучок, упрямый, раскручивающийся, неподатливый клубок, норовящий выпрыгнуть из удерживающих его рук, чтобы расскакаться и раскричаться.

Прошлое и настоящее разнятся лишь возможностями воли: вечерами, перед сном Ксюша крепко задумывалась. Каждое утро: становилось вольней, пригодней к жизни, послушней. В нем – требовалось скакать, оно было поначалу, с самого своего раннего начала какое-то неправильное, с застоявшимся воздухом, каким-то даже неоднородным. Все исправлялось вскачь, особенно старалась Ксюша махать руками, разгоняя неравномерности, сгустки, оставшиеся после ночи: сами по себе они были плотны, крепки, не собирались сдаваться, удерживая сумрак за окном. Но – легко поддавались рукам, как дым расползаясь по воздуху, и легко уплывая к потолку, через форточку – в небо, и тогда становилось светлее, светлело в мире, мир – светлел, просыпаясь.

Мама:

– Еще вчера Ксюша лишь гусеницей ползала по полу, а сегодня – скачет, как сумасшедшая, с самого утра.

Вот она безумная странность: вчера не было каким-то другим, без скачек, без умопомрачительно диких игр, без беспричинного (и по причинам) ора. Эта странность не замечать некоторые Ксюшины дни была в обоих родителях: папа всегда в такие минуты поддакивал маме, и припоминал всяческие, потешные – вчерашние – подробности. Ксюша начала экспериментировать: бродила по комнатам в большущих маминых босоножках, расхристанная, без колготок, нарочно грохотала каблуками, иногда падала и орала в полный голос, пользуясь паденьем: все, чтобы день запомнился, и чтобы нипочем не был родителями забыт.

Но вот опять:

– Еще вчера Настя была лялькой, а сегодня – целая невеста.

Теперь родители забыли Настин вчерашний день: хорошо, что у мамы две пары босоножек.

Неужели невесты бывают нецелые?

Арабские танцы

Как понять маму? – непонятна, порывиста, развесела. Вскочила неожиданно, опрокинув несчастный падучий кухонный табурет, которому не помогли удержаться в горизонтальном положении все его четыре ноги, взмахнула леопардовыми рукавами халата и – ну, вскачь мерить квартиру прыгучими танцами, извивистыми па-де-де, какими-то, только что ей самой выдуманными глиссадами, будто ей для ее балетов стало мало кухни. У мамы танцы получаются ловко, мама – прыгуча и воздушна, ножками – так и эдак, движения ее плывучи, как будто рукам ее помогают воздушные, невидимые потоки, текущие сквозь все комнаты.

Но маме минутного веселья мало, ей хочется особых балетов, которые она называет – арабские танцы; для них ей требуются аксессуары: висюльки, бренчалки, блестяшки, цепочки, много-много всего сияющего и звенящего, каких-то немыслимых туалетов, сквозистых тканей. Как по волшебству – легким движением, – она на мгновение исчезает в своей комнате, и появляется: расфранченная, пышная, и сразу – в танец, сразу – в арабские балеты, в сложноизгибные па, в восточные позы, принимаемые под невесть откуда взявшуюся музыку. Немедленно – Ксюше и Насте – досталось все то, что не нашлось применения в мамином наряде, все пошло в ход, было накручено на головы, накинуто на плечи, наверчено вместо причесок. Мамины серьги, которые в обычные минуты брать запрещено – соскользнувшими брызгами: по полу. Мамины браслеты, кольца, подаренное папой колье – на шеи, на сгибы локтей, куда попало, в результате тоже – теми же брызгами. Это был всем танцам танец, когда они втроем закрутились в его сумасбродных круговертях: громко хохотали стены, отзываясь эхом ритму музыки, бабахали оконные стекла, дзинькали соседи звонким металлом – по батареям. Настя и Ксюша, обе – в этом музыкальном дрыгоножестве – с ...