Часовщик с Филигранной улицы
Лондон, 1883 год. Молодой телеграфист Таниэль Стиплтон, вернувшись домой в свою крошечную квартиру в
29%
... нему спиной.

Подняв бровь, Грэйс стала спускаться по винтовой лестнице. Ей всегда казалось странным, что кому-нибудь может прийти в голову соблюдать правило о недопущении в библиотеки женщин без сопровождения. Ведь каждому, включая профессоров, студентов и даже прокторов, было хорошо известно, что если на табличке написано: «По газонам не ходить», то кто-нибудь непременно станет скакать по траве. И так поступит любой человек, понимающий, что такое Оксфорд.

Читальный зал находился в круглом помещении, и, соответственно, вся мебель в нем располагалась по кругу. Все книжные шкафы были одинаковы, и даже теперь, в конце своего четвертого, выпускного года здесь Грэйс не сразу смогла найти конторку библиотекаря. Прежде она ориентировалась по указателям на колоннах, обозначавшим предмет, которому посвящены книги на расположенных рядом полках, но в прошлом месяце теологическую секцию передвинули. Наконец, найдя взглядом конторку, Грэйс пересекла зал по выложенному плиткой полу и шепотом попросила выдать ей книгу. Она заказывала книги на имя Грэгори Кэрроу, престарелого родственника, окончившего университет несколько десятилетий назад, однако библиотекари никогда не сверяли имена на карточках, требуя лишь, чтобы предъявитель являлся студентом или выпускником Оксфорда.

– «Американский научный журнал» – для чего вам это надо? – слегка раздраженно спросил библиотекарь, вручая ей книгу. Подобно музейным хранителям, библиотекари терпеть не могли, когда кто-нибудь прикасался к их сокровищам. Они явно предпочли бы, чтобы в университете вообще не было студентов.

Грэйс улыбнулась:

– Мне нужно заполнить книгами полки дома. Эта займет много места.

Он заморгал.

– Выносить книги из библиотеки запрещается.

– Да, – сказала она, – я знаю. Я построила для себя секретный подвальчик. Спасибо, – добавила она, забирая книгу.

В библиотеку не разрешалось проносить еду, но у нее в кармане была спрятана пара кусочков запрещеного печенья. Рискованно, конечно, так как подобные преступления карались отлучением от пользования библиотекой на двадцать четыре часа, но это было необходимо. Колледж Леди-Маргарет-Холл находился достаточно далеко от центра Оксфорда: Грэйс примерно с тем же успехом могла бы отправиться в Брайтон, а до конца триместра оставалось совсем немного времени, и она не могла себе позволить терять бесценные часы на дорогу в колледж и обратно, чтобы пообедать.

Кроме того, ей пришлось ждать больше недели, чтобы получить заказанный том. В Бодлианской библиотеке хранятся все книги, изданные со дня ее основания, но лишь наиболее востребованные из них находятся непосредственно на полках. Штабеля редко используемых книг сложены на полу подземного хранилища, намного превосходящего по размеру читальный зал, а совсем уж непонятные вещи отправляются в запасники, устроенные в старых оловянных шахтах в Корнуолле, и доставляются в Оксфорд поездом, если на них приходит запрос. Еще сложнее, чем к американским научным журналам, было получить доступ к первым копиям ньютоновских Principia, прикованным цепями к столам в рукописном отделе библиотеки: для пользования ими требовалось письменное разрешение тьютора.

– То-то я никак не мог найти свой новый пиджак, Кэрроу.

Грэйс повернулась в своем кресле и взвизгнула, когда Акира Мацумото сорвал с нее фальшивые усы.

– Ты и без них вполне убедительно изображаешь мужчину, – сказал он, садясь напротив нее и щелчком отбрасывая усы в сторону.

Грэйс пихнула его под столом ногой. У нее болела губа. Она сделать ему замечание, чтобы он говорил потише, но вдруг сообразила, что в зале не было никого, кроме них двоих и библиотекаря. Все остальные наслаждались солнечной погодой снаружи. Поэтому, передумав, она спросила:

– А что ты здесь делаешь? Я думала, ты корпишь над японской поэзией в Верхней читальне. Или, может, ты хотел позаимствовать мои усы, чтобы они тебя впустили?

Мацумото улыбнулся. Этот рафинированный сынок японского аристократа был не столько студентом, сколько баснословно богатым туристом. Он числился в Новом колледже, пользовался возможностями, предоставляемыми университетом, но, насколько было известно Грэйс, не учился, а только оттачивал свой и без того безукоризненный английский и занимался переводом японских стихов. Он уверял, что это сложная и очень важная работа. Однако, чем больше он на этом настаиал, тем больше Грэйс убеждалась в эфемерности его занятий.

– Я сидел в кофейне, – сказал он, – и вдруг увидел свой пиджак, проходящий мимо. Я последовал за ним. Не хочешь ли ты мне его вернуть?

– Нет.

Пальцем в белой перчатке Мацумото ткнул в обложку ее книги. На улице Грэйс умирала от жары, облаченная в его пиджак и накрахмаленный воротничок, но Мацумото, похоже, даже не вспотел.

– «Относительное движение Земли и светоносного эфира». Объясни мне, бога ради, человеческим языком, что такое светоносный эфир.

– Это субстанция, через которую перемещается свет. Как звук проходит сквозь слой воздуха, или как рябь бежит по воде. На самом деле это невероятно интересно. Это похоже на пропущенные элементы в периодической таблице: математические расчеты показывают, что они должны существовать, но никто еще не смог доказать это экспериментально.

– Господи, – вздохнул он. – Это до ужаса скучно.

– Человек, написавший эту статью, почти достиг успеха, – настойчиво сказала Грэйс. С некоторых пор она решила, что ее долг – хоть немного просветить Мацумото в науках. Неловко, когда тебя все время видят в обществе человека, полагающего, что Ньютон – это название города.

– Его эксперимент оказался неудачным, но лишь потому, что он выбрал недостаточно строгие параметры, и, кроме того, внешние вибрации смазали чистоту эксперимента. Но сам его замысел совершенно блестящий. Видишь вот эту штуку, этот прибор – он называется «интерферометр». Он должен помочь. Если мне удастся соорудить его, внеся некоторые исправления, где-нибудь, где абсолютно отсутствуют вибрации, – например, в каменном подвале колледжа, – это будет просто восхитительно…

– Я расскажу тебе, что значит «восхитительно», – перебил ее Мацумото. – Это мой законченный перевод «Хякунин иссю».

– Боже милосердный!

– Заткнись, Кэрроу, и хотя бы сделай вид, что ты в восхищении.

Она наморщила нос.

– Ну давай, покажи.

Он достал книгу из холщовой сумки. Это был томик in quarto, в симпатичной обложке, и, когда Мацумото раскрыл его, Грэйс увидела, что на одной стороне разворота стихи были напечатаны по-японски, а на другой – по-английски.

– Все полностью закончено и отшлифовано. Я вообще-то горд. Я напечатал только один экземпляр, тщеславия ради, тщеславия моего отца, я имел в виду. Сегодня я забрал его из типографии.

Грэйс полистала страницы. Каждое стихотворение состояло всего из нескольких строчек.

– Посмотри номер девять, – сказал Мацумото. – И нечего строить рожи. Это лучшие образцы японской поэзии, они станут лекарством для твоей сухой математической души.

Грэйс открыла стихотворение под номером девять.

Роза успелаУтратить свой цвет,Пока в ленивых мечтахНапрасно текла моя жизнь.Я смотрю, как падают длинные нити дождя.

– Не самый впечатляющий пример мужской честности, – сказала она.

Мацумото расхохотался.

– А что, если я тебе скажу, что в нашем языке одно и то же слово означает «цвет» и «любовь»?

Грэйс снова прочитала стихотворение.

– Не вижу ничего, кроме банальности, – сказала она. Одним из недостатков Мацумото было его обыкновение настойчиво и соблазнительно завлекать встречающихся ему на пути людей в сети своего обаяния, добиваясь от них обожания. Восхищение было ему необходимо, как воздух. Грэйс встречала его друзей, и они ей не нравились. Они следовали за ним повсюду, как свора легавых за охотником.

– Ты безнадежна, – сказал он, отбирая у нее томик. – Клади на место книгу с этой жуткой научной дребеденью, Кэрроу, а то опоздаем.

Грэйс не поняла.

– Опоздаем?

– Национальный союз суфражистских обществ. В твоем колледже. Через четверть часа.

– Что? Ну нет, – запротестовала Грэйс. – Я и не собиралась туда идти. Все эти идиотки с их дурацкими чаепитиями…

– Послушай, ты ведь тоже принадлежишь к женскому роду, как ты можешь отзываться о них так пренебрежительно? – упрекнул Мацумото, поднимая ее со стула. – Бросай свою книгу и пошли. Это очень важно, к тому же женское движение начинает приобретать весьма пугающие формы. А эта барышня, Берта, судя по ее виду, запросто может кинуться на тебя с вязальными спицами наперевес, если ты проигнорируешь ее собрание.

Грэйс попыталась вырваться, но Мацумото был не только на голову выше, но и сильнее ее: как оказалось, под его безупречным нарядом скрывались неожиданно крепкие мышцы. Ей удалось лишь слегка отклониться в сторону, чтобы забросить журнал на тележку для сдаваемых книг.

– Слушай, я ведь знаю, что тебе совершенно наплевать на суфражисток с их идеями, что ты такое затеваешь?

– Конечно, мне не наплевать, я считаю, что у вас должны быть права.

– Ты, наверное, говоришь так потому, что тоже боишься вязальных спиц…

– Шшш… – прошипел Мацумото, и они молча прошли мимо библиотекаря. Затем подошли к лестнице, и Мацумото, взяв ее за руку, потащил вверх по ступеням.

– Должен тебе признаться, что мне удалось организовать выдающуюся партию в покер в соседней комнате, предназначенной для мужей и братьев, покорно ожидающих своих повелительниц. Однако милейшая Берта не допустит в это общество представителя неправедного пола, если только он не явится в паре с достойным образцом рода человеческого.

– Теперь понятно. Я тебе нужна в качестве входного билета.

– Так и есть.

Грэйс задумалась. Она хотела возмутиться, но потом решила, что он имеет некоторое право

Лондон, 1883 год. Молодой телеграфист Таниэль Стиплтон, вернувшись домой в свою крошечную квартиру в
29%
Лондон, 1883 год. Молодой телеграфист Таниэль Стиплтон, вернувшись домой в свою крошечную квартиру в
29%