Читать онлайн "Большие города и духовная жизнь"

Автор Зиммель Георг

  • Стандартные настройки
  • Aa
    РАЗМЕР ШРИФТА
  • РЕЖИМ

Кое-что о проституции в настоящем и будущем 

Моральное негодование, которое «добропорядочное общество» демонстрирует по отношению к проституции, вызывает только изумление, причем сразу по нескольким причинам. Как будто проституция не есть неизбежное следствие тех условий, которые это самое «добропорядочное» общество навязывает народу в целом! Как будто девушки занимаются проституцией совершенно добровольно, как будто это удовольствие! Конечно, между первым разом, когда нужда или беспомощное одиночество, или недостаток какого бы то ни было прививающего нравственность воспитания, или дурной пример из окружения девушки побуждает ее к тому, чтобы отдаться за деньги, и тем неописуемо бедственным состоянием, которым обыкновенно заканчивается ее карьера, — между этими границами в большинстве случаев бывает время удовольствия, беззаботной жизни. Но как дорого оно оплачивается и как оно кратко! Нет ничего более ошибочного, чем когда этих жалких созданий называют «веселыми девицами», подразумевая, что их жизнь посвящена веселью; может быть, веселью других, но уж точно не их собственному. Или, может быть, те, кто их так зовет, полагают, что есть некое наслаждение в том, чтобы вечер за вечером, в жару ли, в дождь ли, или в мороз, выходить на улицу на охоту, где добыча — послужить какому-нибудь мужчине — любому, может быть и отвратительному, — механизмом для эякуляции? Неужели кто-то в самом деле полагает, будто эту жизнь, которой угрожают, с одной стороны, самые омерзительные болезни, с другой — нужда и голод, с третьей — полиция, — что эту жизнь выбирают с той добровольностью, которая только и могла бы оправдать нравственное негодование?

Конечно, нельзя не признать, что проституция более высокая, неконтролируемая, обеспечивает лучшую жизнь на более долгое время: если девушка хороша собой и владеет искусством отказа, а тем более если служит в театре, то у нее есть выбор кандидатов, а может быть даже и бриллиантовых браслетов. Однако тем более глубоким оказывается обычно ее падение потом, когда она лишится тех прелестей, которыми она покупала себе жизнь in dulci jubilo[1]. На ту, более утонченную проституцию, которая в самом деле обеспечивает жизнь лучше, чем уличная или бордельная, общество, как ни странно, взирает гораздо снисходительнее, чем на совсем низменную, которая, однако, если уж говорить о грехе, воистину наказывается жалким убожеством своего существования гораздо суровее, чем та.

Артистку, которая ничуть не нравственнее уличной девки, а даже, может быть, гораздо расчетливее и алчнее ее, принимают в салонах, из которых уличную проститутку выгнали бы взашей. Кому повезло — тот и прав; суровей всех блюдет жестокий закон «у кого есть, тому дают, а у кого ничего нет — у того отбирают» именно «добропорядочное» общество. Как оно повсюду вешает только мелких воришек, так оно изливает все свое добродетельное негодование на несчастных уличных девок, а чем более высокое социальное и имущественное положение занимает проститутка, тем сдержаннее общество в своем негодовании в ее адрес. Ведь общество видит своего врага именно в том, кто несчастен, кому по его собственной вине или без таковой дано меньше, чем другим, кто по справедливому или несправедливому приговору исторгнут из общественного целого, тот возложит на это целое ответственность за то, что ему не досталось в нем места получше. Он будет ненавидеть это общество, а оно будет ненавидеть его в ответ и сталкивать его все ниже и ниже. Тот, кто обладает собственностью и счастьем, помимо непосредственных счастливых последствий своего положения, получает еще и дополнительное, премиальное счастье, заключающееся в том, что общество его почитает, ценит и наделяет всяческими привилегиями. А того, кто несчастен, общество за его несчастье еще и наказывает, обращаясь с ним как со своим прирожденным врагом. Каждый день можно наблюдать, как состоятельный человек прогоняет нищего с гневом, словно быть бедным — это нарушение законов морали, дающее право на моральное негодование. Угрызения совести, которые ощущает богатый по отношению к бедному, здесь прячутся, как это часто бывает, за маской моральной правоты, причем настолько полно и с такими непробиваемыми псевдоаргументами, что богатый в конце концов сам начинает в них верить. То, как по-разному оно с ними обходится, есть один из самых блестящих — или, вернее, самых мрачных — примеров справедливости общества, которое несчастного делает все более несчастным, преследуя его за его несчастье, словно за прегрешение, которое он против этого общества совершил. — или, возможно, скорее даже из смутного предчувствия, что у несчастного по крайней мере есть очень большое желание совершить против общества какое-нибудь прегрешение.

В силу этого положения вещей проституция, которая так же стара, как сама история культуры, в своем нынешнем естестве все же может быть названа продуктом именно наших общественных условий. Более низкие культуры не находят в проституции ничего зазорного — и это очень понятно, потому что она не обладает для них той социальной опасностью, которую обнаруживает в более высокоразвитых странах. Геродот рассказывает о древних лидийцах, что девушки у них отдавались за деньги, дабы скопить себе приданое. В некоторых районах Африки и по сей день действует тот же обычай, но он не мешает уважать девушек — среди которых зачастую бывают и дочери царей, — и не мешает им выходить замуж и становиться вполне добропорядочными женами. Как остаток прежних, неупорядоченных сексуальных отношений мы обнаруживаем представление, согласно которому каждая женщина на самом деле принадлежит всему племени как целому, а вступая в брак с одним мужчиной, она в некотором смысле уклоняется от некоего социального долга; по крайней мере, до вступления в брак она должна этот долг выполнять, отдаваясь любому. И это представление настолько глубоко проникает в сферу морали, что неоднократно даже встречается культовая проституция: плата, за которую отдается женщина, поступает в сокровищницу храма, как, например, сообщает Страбон о вавилонских девушках.

Все это возможно только там, где еще не существует полностью денежной экономики. Ибо где деньги стали мерилом стоимости всего, где бесконечное количество самых разнообразных предметов можно за них получить, — там они приобретает такую бесцветность и бескачественность, которая все, чему они служат эквивалентом, в определенном смысле обесценивает. Деньги — самое безличное, что есть в практической жизни[2], и потому они совершенно не годятся для того, чтобы служить средством обмена применительно к ценности столь личной, как согласие женщины отдаться. Если же подобное все-таки происходит, то деньги опускают все индивидуальное и своеобычно ценное, что в этом акте есть, на свой уровень, и женщина доказывает этим, что самое свое, самое личное, чем она обладает, она ставит не выше, чем это средство обмена, ценность которого равна ценности тысячи совершенно бросовых вещей.

Где деньги еще не стали мерилом почти всех ценностей жизни в такой степени, как у нас, где они еще представляют собой нечто более редкое, менее затертое, там и отдавать нечто личное за них еще не так унизительно. Кроме того, чем ниже положение женщины, чем в больше мере она является пленницей типа, тем в меньшей степени проявляется эта несоразмерность товара и цены. В более примитивных культурах, где особенно женщины еще мало индивидуализированы, человеческое достоинство не в столь высокой степени страдает от того, что готовность отдаться приравнивается к такой лишенной индивидуальности ценности, как деньги. В наших же, более развитых культурах, где все больше вещей можно купить за деньги, последние становятся все более безличными, а люди, наоборот, все более индивидуализированными, и тут покупка самого личного, что есть у человека, за деньги становится все более недостойным делом и превращается в одну из главных причин высокомерия капиталистов и резкости того перепада, что разделяет обладание и предложение. Надо, чтобы самое свое, самое святое, что есть у человека, можно было приобрести лишь за счет того, что вожделеющий, со своей стороны, давал бы за это собственную личность и ее самые сокровенные ценности, — что и происходит в правильном браке. А где человек знает, что ему, чтобы этим наслаждаться, достаточно отдать всего лишь деньги, там, вполне понятным образом, по отношению к неимущим, которые так дешево отдают свое все, не могут не воцариться то презрение и то игнорирование ценности личности, наивность которых нас столь часто удивляет — или, вернее, не удивляет — в представителях наших высших слоев. Разрыв между теми, кто высоко, и теми, кто внизу, очень часто не просто опускает последних все ниже и ниже, но и для первых оборачивается моральным падением: так, рабство унижает не только раба, но и рабовладельца. И подобно этому несоразмерность товара и цены, заключенная в сегодняшней проституции, тоже означает моральное разложение не только тех, кто отдается, но и тех, кто этим пользуется. Каждый раз, когда мужчина за деньги покупает себе женщину, утрачивается часть уважения к званию человека, и в состоятельных слоях общества, где такое практикуется изо дня в день, это является, бесспорно, мощным рычагом, поднимающим самомнение тех, у кого появляются деньги, и ввергающим их в смертельных самообман, который заставляет их высокомерно полагать, будто благодаря обладанию деньгами личность как таковая приобретает какую-то ценность или внутреннее значение. Это полное извращение ценностей, все углубляющее и расширяющее пропасть между человеком, обладающим деньгами, и человеком, который вынужден продавать себя ему, — это моральный сифилис, вызываемый проституцией и, подобно физиологическому сифилису, в конце концов поражающий даже тех, кто не имел отношения к непосредственной причине его возникновения.

Все сказанное подводит нас к той единственной точке ...