Читать онлайн "Песнь моя — боль моя"

автора "Софы Калыбекович Сматаев"

  • Aa
    РАЗМЕР ШРИФТА
  • РЕЖИМ

Песнь моя — боль моя

АЛЬХИССА

(Зачин)

Плачет верблюдица-аруана, мечется, привязанная к жерди, стонет, вспоминает верблюжонка сердцем, обездоленным утратой; плач ее несется над степями, улетает в сумрачные горы. Плачет молоко ее святое, льется из сосков ее набухших. В каждой теплой белоснежной капле светится страданье материнства.

Подраненный кулан, отбившийся от стада, ушел в седую степь, и вот тогда над страждущей землей взлетела песнь, взметнулся смерчем кюй{1}, как скорбное рыданье. Над суровым Капчагаем, над заоблачным Алатау он летел, и в нем звенели сотни смелых бранных копий, в нем вскипала страсть и воля, ярость боя и святая жажда мести. Это струны вещей домбры разнесли напев заветный — замерли в степях куланы, и пятнистые олени на отрогах гор застыли. Вторил стону верблюдицы дробный тяжкий шаг подранка. Даже звери, встретившись в лощине горной, разошлись без схватки, мирно. Так, от века, сплачивают общие невзгоды. Но всегда печаль и горе, словно ржавый нож, взрезают старые рубцы и раны, кровью истекает сердце, сжимается и сохнет старой ветхой сыромятью. Но всегда во дни печали пели струны вещей домбры, пели над дорогой жизни, принося в больные души тишину и утешенье. И туда, где потерялся след копыт в песках зыбучих, добирались месть и песня. Песня-кюй летела властно через время и пространство, чтоб насильника лихого покарать за вероломство, обратить в холодный пепел. Люди доверяли песне боль судьбы, тоску-кручину. Быстроногие куланы, ветер, ласточки степные разносили эти звуки по просторам нашей степи.

Друг, поплачь же надо мной

Вместе с быстрою рекой.

Песня-боль души смятенной, словно трепетная птица, ты взлетишь над голой степью, ты блеснешь слезой утраты, горькой памятью прощанья с очагом, с родимым домом. В плаче песни лебединой, что возникла в поднебесье, а потом легла на землю, распластав нагие крылья, столько боли, столько жажды от несбывшейся надежды и желаний затаенных. Свет ее пролился в очи и смягчил сердца людские, как буланый меч крутые. Песня призвала к отмщенью величавый дух народный, благородный и бессмертный. Это сердце вспоминало даль степей в полыни белой.

Друг, поплачь же надо мной

Вместе с быстрою рекой.

Слышишь, небо, плач сиротский, от тоски душа сгорает. Вижу озеро в осоке в час последнего прощанья. Вижу сверстников веселых, наши игры в сочных травах. Но росой им стали слезы, слезы наших глаз печальных. Принеси же, терпкий ветер, запах ласковой полыни.

Эта песня — завещанье. Песня — пламенный наказ. И она пришла, вернулась, в вихре лет не заблудилась. Да, мечта не остывает, обретая продолженье. Светлая река Чи-или, камышовая протока, яркая луна отчизны. Вы, счастливые казахи, безмятежные казахи! Как из юрт молодоженов уносилась в воздух песня, как дымились на закате очаги в степи родимой! Все прошло, забыто счастье, и в покинутых отау{2} по-сиротски плачет ветер. Кровь, рыданья и проклятья — вот, что вам теперь досталось. Кровь сегодня, а не слезы, подступает жарко к горлу. Скорбно шелестят барханы, и вскипает жажда мести. Ни мольба, ни стон покорный, — слышится призыв к отмщенью. Что там вопли верблюдицы, дробь несчастного кулана — мой народ, народ счастливый, был затравлен и поруган, от родного пепелища он бежал в пески — о горе!

Пала с Каратау темнота,

Плачет верблюжонок-сирота.

Как расстаться с отчей стороной?

Полнятся глаза мои слезой.

Не обычное кочевье уходило с Каратау. Это беженцы спускались, плакали слезой кровавой, оставляли на отрогах жеребят и скарб сиротский. Оставляли за плечами разоренье, ужас смерти, малышей, врагом пронзенных. Слезы матерей кормящих с молоком земли смешались, а роса — с горячей кровью. В эти дни утрат и скорби даже горы содрогались, слушая мотив печальный, облетевший все дороги. Пыль, бывало, заклубится под копытами гнедого, встанет пред глазами предков призрак юности беспечной и развеется в тумане. Только песня, только песня, этот дух печальной доли, свет и тьму в себя вобравший, вился в небе над кочевьем. Так, в жестокую годину, наряду с бедой стоглавой, появился средь скитальцев кюй, суровый, неподкупный, как булат из бранной стали. Словно минарет священный, он взметнулся в поднебесье, славя гордость, славя стойкость непокорного народа. Нет, не жалость и не робость, — в нем звучала жажда воли, страсть бесстрашного кулана. Эта песня подымала на борьбу, на бой кровавый, чтобы ненависть скрестилась с остриями вражьих копий и в заплаканных глазницах загорались угли мести.

Песня — летопись, преданье. Отодвинь, как полог, время — в той мелодии прекрасной скрыта тайна поколений, обескровленных, несчастных, злобно загнанных в ловушку и молящих о свободе, неутешно, на коленях, как бездетные — о детях. К вам из глубины столетий донесется свет надежды, свет души простой и чистой. И тогда вы различите голос искренний, горячий, свет любви ни с чем не спутать. Ведь земля ее питала — корни, стебли и соцветья, это детство вашей жизни, блеск зрачков, живых и влажных, кровь, бегущая по жилам. Поклонитесь детству жизни, первородству чувств и мыслей. Вслушайтесь в дыханье песни: испытавшее лишенья, трепыхается, как птенчик, сердце — в предвкушенье смерти. Это так. Но выше страха гордость, честь, любовь к свободе, не дающая покоя, если враг отчизну грабит, если он святое топчет. Я надеюсь, что душою, совестью, умом пытливым будете вы, верно, с теми, кто не выдержал глумленья, кто поднялся в лихолетье и позвал народ с собою, чтоб сражаться до победы. Вслушайтесь в дыханье песни: улетела птица счастья, уж никто ее не видит, всюду мор и разоренье, но встает над пепелищем гордая душа народа и пылает словно факел, нет в ней страха да унынья, только ненависть и вера. Был развеян скорбный сумрак, вера все сердца сплотила; присмотритесь и склонитесь перед мощью наших предков, перед их духовной силой, щедро памятью воздайте им за стойкость и отвагу. Это исповедь народа, нет былого — все живое, все зовет и властно манит, так рождается Сегодня — океан из малых речек. Самой крепкой кровной связью дышат звуки старой песни, свет ее высок и ярок, в чем-то он подобен солнцу. Песня вызывает отклик в бескорыстном, честном сердце, ритм ее, сливаясь с пульсом, будит силу, дарит радость.

Песня — спутник твой бесценный на дорогах этой жизни.

О родная сторона… Ты одна мне суждена…

Или это сердце бьется? Или сквозь века несется клич народа моего? Предков пламенный привет, их поддержка и совет, творчества верховный свет?

Как страдала ты всегда… О родная сторона…

Друг, ровесник и соратник! Вот поэма тех времен, отблеск дней, давно минувших. Я искал их свет и пламя в песнях моих мудрых дедов, сам все глубже погружаясь в их борьбу и скорбь святую. Ты узнаешь правду жизни в древнем гимне «Елим — ай!», что по-русски означает: «Родина — ты боль моя!»

ПОСЛЕ СУМЕРЕК

Нет богаче шубы у батыра,

Чем его кольчуга в бранных дырах.

У батыра сила не в плече,

А в его карающем мече.

Шалкииз-жырау{3}

1

— Схватка!

— Схватка!

Хрипя в отчаянье это единственное слово, обе стороны надвигались друг на друга, как черные тучи, и теперь замерли — лицом к лицу в смертельном противостоянии. С тех пор как яростный ураган прилетел в широкую степь, одно слово слышится в шквале голосов и взметается в небо, выше столба пыли:

— Схватка!

— Схватка!

Именно этот, определенный обычаем и честолюбием момент, не позволяет и в малости нарушать ритуал поединка, который последует за мощным боевым кличем и, словно встречные потоки, хлынувшие сквозь открытые шлюзы, столкнет разъяренные полчища.

Со стороны казахов величаво выехал батыр верблюжьего роста на огромном рыжем жеребце — конь бил копытами землю, крепко закусив удила. Громовой волной вскипал многотысячный людской гул.

— Бухар! — кричали джигиты Старшего жуза{4}.

— Кундыз! — вторили им голоса дружины Среднего жуза.

— Тулпар! — вступали сарбазы{5} из Младшего жуза, пытаясь перекрыть гул.

— Каптагай!{6} — провожали родовым кличем найманы славного Жомарт-батыра.

Жомарт, домчавшись до середины поля, осадил своего рыжего в ожидании противника. Тот появился на мухортом коне — отважный молодой исполин — и словно бы закрыл огромным телом половину неба.

После первого удара палиц Жомарт-батыру стало ясно: джигит силен и не уступит. Но почему заныли руки? «Достойный воин», — подумал он и оглядел внимательно джигита. Густые брови сошлись на переносице, горящие глаза, тяжелые большие губы — все выдавало в нем решимость и страсть к победе. Движенья были точны, без тени страха.

Жомарт схитрил и, сделав круг, ударил палицей джигита по руке. Тем самым он думал его обезоружить. Куда там! Джигит был неуязвим. Он только ждал минуты, чтобы сразить Жомарта.

Удары сыпались, но два богатыря терпели боль: здесь главное — врагу не выдать слабость. Однако Жомарт понял, что медлить не годится, и, отразив удар палицы джигита, молниеносным взмахом попал ему в висок. Встрепенувшись словно птицы, руки воина беспомощно повисли, и он взглянул в налившиеся кровью глаза Жомарта, готового к последнему удару:

— Крепко б ...