Смерть во спасение

Смерть во спасение

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Наречённый героем

Глава первая

БЕЗУМНЫЙ ЯРОСЛАВ

очь дикой кошкой упала на подворье, и тотчас застучали в ворота.

Ярослав вздрогнул. Он уже неделю княжил в Новгороде Великом и день ото дня чувствовал себя всё неуютнее в этом вольном городе, который сами жители горделиво называли на латинский лад республикой, ибо высшая власть принадлежала здесь площадному собранию, называемому вече, где драли глотки и вещали о чём кому вздумается. Князя же новгородцы звали какого придётся, он им был нужен для одного: оборонять их от немцев, каковые повадились ныне лиходействовать на Русской земле.

В других городах и княжествах Руси такого не водилось. В Ростове, Владимире, Суздале, Рязани слово князя, как звонкий удар меча, мгновенно разрешало все споры, каждый знал своё место, имел уважение к столу княжескому, а тут подьячие дерзили, купечество драло нос, а чёрный люд, проходя мимо, не снимал шапок, будто не замечая Ярослава. Одного из таких невеж, гончара Сороку, он приказал выстегать плетьми, а двух бояр знатнейших, кои попытались защитить этого хама, ссылаясь на законы Ярослава Мудрого, повелел заковать в цепи да бросить в узилище, чем и возбудил повсеместное недовольство. Вчера на вече уже кричали: мол, поторопились мы звать Всеволодовича, не хотим его боле, пусть Мстислав Удалой, наш прежний управитель, пришлёт своего наместника, ему и желаем подчиняться. И почти треть народа, не стесняясь присутствия князя, одобрительно загудела да взметнула вверх заячьи треухи.

У Ярослава аж в глазах потемнело от злобы. Возвратясь домой, он смахнул с лавки корчагу с капустным рассолом, приготовленным на утро. Жена Феодосия, его худенькая тростиночка, побледнела, прикрыв рот ладошкой. Он накричал и на неё: ей минуло уже шестнадцать, они прожили почти два года, а она ещё не понесла, дщерь Мстиславова. И тут ему словно мщение от Удалого, чьё имя, точно в пику ему, новгородцы славили на каждом углу.

Нет, князь знал нравы новгородской вольницы. Он и не собирался стаскивать их вечевой колокол, отменять площадные сборища, в коих сам скрепя сердце главенствовал, но всё чинно да гладко продолжалось до вчерашнего дня, когда на вече его будто смолой вымазали: подьячих взяли под защиту, повелели их выпустить, как и гончара Сороку, а ему пригрозили: будешь своевольничать, свои порядки устанавливать — прогоним. И все эти поносные слова без всякого смущения глаголили прямо в лицо да радостно тестя Мстислава поминали. И как после этого Ярославу княжить, коли народец новгородский его не уважает?! Разве он к ним напрашивался? Они сами упросили князя переехать к ним да верховодить всей их жизнью, а коли так, то обязаны уважать его сан, имя, родню, слуг, не ущемлять их самолюбия и достоинства. Или они подумали, что сын великого Всеволода Большое Гнездо утрётся, промолчит да главой поникнет, станет тише воды, ниже травы?! А они так и рассудили, эти сытые, зажиревшие новгородцы, решившие, что раз они наняли князя, то могут столь же легко от него и избавиться.

— Что ж, пусть попробуют! — кричал он в доме неизвестно кому: то ли жене, то ли слугам. — Пусть только сунутся!

На донышке же души лежало совсем иное. Он ведал, что брат Георгий — домашние звали его кратко и ласково Юрий — посылал к Удалому своих воевод и через них открыто заявил, что хотел бы видеть новгородским князем Ярослава. Георгий, бывший великим князем владимирским, к удачливому Мстиславу относился с ревностью и подозрением, боясь, как бы тот не сдружился с Константином, их старшим с Ярославом братом, и они не затеяли бы сговор против него. И просьба великого князя прозвучала как угроза. Мстислав помудрствовал и согласился. Не захотел идти против зятя, да и Георгий по-своему прав: северные уделы Руси относились к владениям Всеволода Большое Гнездо, а сыновья — его наследники, и князь Удалой как бы вторгся в чужую вотчину. Посему он собрал вече, сказал, что его ждут дела в Галиче, и посоветовал вольным жителям пригласить Ярослава. Те так и сделали. А тот, едва княжить начал, полез свои порядки устанавливать.

«Хорошо ли?.. Новгород не вотчина, как Переяславль. Тебя наняли дружину водить да ворогов бить, куда же ты лезешь, княже?» — но этот второй голос, принадлежавший рассудку, был почти им не слышен. И едва он выплыл, как Ярослав тут же его прихлопнул, как сонную муху, ожившую в тепле.

— И буду свои порядки устанавливать! — снова выкрикнул он неизвестно кому.

Он бы долго ещё так бушевал, да слуга доложил: прискакал десятский Шешуня, тайные глаза и уши Ярослава. Несмотря на младые годы — восемнадцать минуло, — он благодаря недюжинной отваге и смекалке стал начальником дружинной десятки, войдя сразу в число уважаемых горожан наравне с сотниками, тысяцкими и воеводами, хорошо ведал, кто среди дружинников в чью пользу настроен. Князь и сговорил его таинничать: слушать все разговоры да тут же ему докладывать, кто, какие коварные умыслы имеет, дабы истреблять их в зародыше.

Шешуня, как тать, выгнувшись по-лисьи, шагнул в горницу, утёр с лица снег овчинной рукавицей, поклонился хозяину, воровато перекрестился на образ Спасителя в углу и сразу же метнулся к князю.

— Горислав, тысяцкий, всех баламутит! — жарко зашептал он. — Мстислав раньше боле других его привечал, а теперь он, видно, в посадники метит. Собрал ныне у себя всю родню в доме да купцов, тобой недовольных, притащил вроде как на честной пир, но чую — ков затевает! Как бы худа не было, княже!

Ярослав вскочил с лавки как ужаленный. Его даже пошатнуло от этих слов. Вцепился руками в столешницу, выпрямился, заскрипев от ярости зубами, широкие ноздри длинного крючковатого носа раздулись, в чёрных глазах сверкнули огненные искры. Он хорошо знал тысяцкого. Тог князю еле кланялся, постоянно зубы скалил да свысока поглядывал.

— Памфил! — вскричал князь.

Прибежал слуга.

— Гундаря зови!

Через мгновение явился и Гундарь, начальник личной княжеской дружины, или гриди, как она ещё со времён Рюрика стала прозываться. Словечко не русское, чужое: так варяги, пришедшие из северных стран, именовали дворовую прислугу; но сие выражение на Руси прижилось.

Гундарь, цепной пёс Ярослава, детинушка под два метра ростом, с чёрным лицом, был вынужден сгибаться в пояс, чтобы войти в низкие двери горницы. Лик свой дружинный голова закоптил, когда работал смолокуром ещё у отца Феодосии Мстислава Мстиславича. Изведав его недюжинную силу, князь Удалой забрал его к себе в малую дружину, а потом отрядил богатыря сторожем дочери-княгини. Так он появился в гриди Всеволодовича, быстро завоевал его дружбу, и тот сделал смолокура главой дворовой дружины. Пары древесных смол так въелись ему в кожу, что её уже нельзя было ничем выбелить. Именно эта чернота да яркие большие глаза придавали его обличью столь грозную свирепость, что лихой народ от одного вида гридского начальника шарахался в сторону.

— Возьмёшь два десятка да поедешь на двор к тысяцкому Гориславу, Шешуня дорогу покажет. Тысяцкого, как собаку, удушить, двор разграбить...

— Сын и жена у него ещё, — подсказал Шешуня.

— Этих в узилище! Добро ваше!

Услышав последние слова, таинник облизнулся, бросил радостный взгляд на Гундаря, но тот нахмурился.

— Не запалим злобой народец, ваша милость? — помолчав, спросил воевода. — Всё-таки не работный холоп, чтоб его без всякого суда и расспроса жизни лишать! Если новгородцы прознают, мигом вспыхнут, не остановишь!

Сто раз был прав дружинный голова, да последние события комом стояли в горле и так озлобили князя, что он в рассудок и входить не хотел.

— Прознают, коли языки распустите! — ожесточившись, взревел Ярослав. — А тут либо я их подомну под себя, либо они меня! Да только второго не будет! Ступай!

Гундарь помедлил, поклонился и вышел. Шешуня рыскнул жадным взором на князя, но, так и не дождавшись ответного, метнулся следом за дружинником.

Вошёл Памфил. Он служил ещё Всеволоду, и Ярослав с детства ценил его спокойный и мудрый нрав. В три года именно Памфил постригал его: мальчику обрезали первые волосы, и он как бы становился мужчиной, воином. Его отбирали от кормилицы и передавали на руки дядьке, пестуну. Вот Памфил и пестовал княжича, учил держаться в седле, владеть копьём и мечом, стрелять из лука да одолевать деревянного болвана. И пестовал заботливо, ласково, так что Ярослав прикипел к нему сердцем. А когда отец умер, он сам приехал к нему и забрал к себе, сделав постельничим, первым слугой в дому. С тех пор они не расставались. Памфил, как верная тень князя, всегда находился рядом. Лишних вопросов никогда не задавал, с поучениями как старший не лез со зрелых ногтей, отличаясь завидным хладнокровием и выдержкой, чего не хватало Ярославу, и это ещё больше их сближало.

— Вечерять пора, Ярослав Всеволодович...

— Где Феодосия?

— На своей половине. Велела передать, что не выйдет. Голова у неё разболелась...

У Ярослава дёрнулась щека. Феодосия, хоть и боялась его буйного нрава, но в последнее время всё чаще выказывала и свой нрав, привитый степняками. Мстислав был женат на дочери половецкого хана Котяна, и замашки непокорного деда проглядывали и во внучке. В такие мгновения она запиралась у себя в светлице, а когда муж начинал шуметь и требовать её в ложницу, то грозилась уехать домой, к отцу.

— Ладно, неси!

Князь съел ползайца верченого с хреном, жирный студ ...