Пират

Валерий Большаков

ПИРАТ

ТАК-ТУН ХИШ САК-ТУН — это время копий, время ягуаров.

Дрезденский кодекс майя

Глава первая,

в которой Олегу Сухову снится вещий сон

Палицы-макуавитли скрестились, глухо клацнув.

— Умри!

— После тебя, пожиратель помёта! — выдохнул Ташкаль Тёмное Облако.

Он изнемогал, его стёганые доспехи из ватных накидок были липкими от пота и крови.

А вокруг словно морок сгущался, душной мглою, мутным маревом затягивая мир, пригашивая полуденное сияние, выстуживая души зябким, зловонным веянием Шибальбы, безрадостной преисподней.

Скоро они ступят за край и познают «исчезающее»…[1]

Иного не дано — воины Кетцалькоатля наступали неотвратимо.

Смуглые тела тольтеков, исполосованные белыми, синими, чёрными, жёлтыми и алыми чертами боевой раскраски, казались заговорёнными от стрел и копий.

Ничто их не брало, а вот силы майя таяли, защитников священного города Чичен-Ица становилось всё меньше и меньше.

Ещё немного — и мокрая спина Ташкаля коснётся изукрашенных резьбою камней основания пирамиды Ицамны — последнего оплота осаждённых.

Подступила тоска, его сердце словно сжала холодная рука Сипакны, демона подземного царства.

Прежний мир сделался зыбким, уходя в область преданий.

Всё истлевало и обращалось в прах — размеренная жизнь, чеканный ход дней, любовь и смерть, славное прошлое и туманное будущее.

Смердела разжиженная кровью земля, чадили догоравшие хижины, людской вой мешался с криками всполошившихся птиц.

— Прими свою смерть, жалкий майя! — зарычал противник Тёмного Облака.

Судьба распорядилась так, что против Ташкаля выступил сам полководец завоевателей, коренастый и плотный тольтек.

В доспехах из кожи крокодила, в юбке-фартуке, в яркой накидке, могучий полководец-након метался, то отшагивая и уклоняясь, то нанося удары.

При каждом выпаде колыхались перья белой цапли на его тяжёлом шлеме из головы ягуара, звякали яшмовые ожерелья и кривилось горбоносое лицо.

— Умри! — взревел након, замахиваясь.

Тёмное Облако отшагнул, ставя ногу на первую ступень пирамиды Ицамны, высокую и очень узкую.

Он ступал боком, отбиваясь от наскоков врага.

Чем выше поднимался воин, тем шире распахивалась Чичен-Ица.

Гордые храмы и дворцы, ступенчатые пирамиды, рвавшиеся вверх, и жертвенные колодцы-сеноты, опадавшие вниз, многоэтажные башни и галереи…

И, куда ни глянь — тольтеки, тольтеки, тольтеки…

Вражьи перья трепетали по всему городу, не знавшему стен. Гулкая дробь барабанов и вой длинных труб сливались с грозным рёвом захватчиков.

О, Тескатлипока,

— пели они,—

свирепый покровитель войны!

Бог земли раскрыл свою пасть.

Он голоден.

Он с жадностью проглотит кровь многих,

Которые умрут…

— Бей их! — вскричал Ицкуат, молодой воин, восходивший на пирамиду по левую руку от Ташкаля.

Прогудели увесистые копья, поражая бойцов Кетцалькоатля, упорно лезущих следом за майя.

Их тела покатились вниз, но ряды тольтеков сомкнулись снова, заполняя бреши.

Сердце Ташкаля колотилось о рёбра, само будто стремясь наружу, дабы оросить горячей кровью жертвенный алтарь.

«Уже скоро…» — мрачно усмехнулся воин.

А город распахивался всё дальше и дальше, вот и маисовые поля завиднелись, и светлые ленточки дорог, стягивавшихся к Чичен-Ице…

Ташкаль взобрался на самый верх белокаменной пирамиды, к храму Ицамны.

В глазах у него темнело от слабости и чудилось — то открывался ему сам ад, из мрака которого тянуло промозглой сыростью, а в черноте разгорались красным очи Хун-Ахава, владыки мира мёртвых…

Последним усилием в жизни Тёмное Облако стряхнул с глаз пелену и узрел самого халач виника, Верховного правителя, застывшего у входа в храм.

— О человечнейший и милостивейший господин наш, — прохрипел воин, склоняясь перед владыкой, — любимейший и достойный большего поклонения, чем все драгоценные камни, чем все богатые перья! Мы не смогли…

Услыхать ответ Ташкалю было не дано — страшный удар палицей настиг его…

…Сухов вздрогнул и проснулся.

Натура, познавшая чужие времена, не сразу совладала с реальностью — несколько суматошных мгновений Олег мучительно соображал, где он, а главное, в какой эпохе.

Потом разглядел «плазму» с диктором «CNN», беззвучно шевелившим губами, — и расслабил напрягшиеся мышцы.

Он у себя в номере.

Отель «Атлантис», Багамы. Год 2012-й.

— Приснится же такое… — заворчал Сухов, протирая глаза.

Зря он залёг после обеда, днём вечно сны мутные…

Потянувшись всласть, Олег выдохнул. Тихо как…

Несмолкаемый гул океана доносился, как привычный фон, вроде шелеста листвы или тиканья часов.

Ещё не до конца перейдя из сна в явь, Сухов вылёживался, сонно помаргивая на телеэкран, ощущая биение сердца и сладость «потягушечек».

Он длинно вздохнул.

2012-й… Господи… Месяца не прошло, как он воротился из 1629-го! Это надо же, а?

— Да уж… — глубокомысленно произнёс Олег, слушая свой голос.

Не подобает смертному слоняться из минувшего в грядущее, путая «вчера» с «послезавтра», да что же делать?

Таков его удел.

Удел… Сухов поморщился: чего притворяться-то? Ему выпал редчайший, уникальнейший шанс побывать в прошлом, а он тут усталого странника разыгрывает, притомившегося шастать по минувшим векам.

Совсем как тот журналюга, что томно воздыхал: «Однажды судьба газетчика забросила меня в Париж…»

Не повезло, мол. Нет чтобы спокойно живописать трудодни работников полей — шлют в какую-то Францию.

Сиди там и нюхай, чем пахнет загнивающий империализм…

Олег задумчиво почесал нос.

А, с другой-то стороны, чего скромничать? Его ж взаправду закидывало, как того «попаданца».

Варяжский рубака Халег Полутролль. Сиятельный Олегарий, имперский магистр.

Нажился. Нанюхался. Навоевался.

Такова его жизнь.

Хм. Опять как-то не так звучит…

Словно он рисуется перед самим собой. Дескать, каков я, а? Забросит меня черт-те куда — и черт-те когда! — безгласной пешкой, плюхнет в навоз по колено, и что? Всё одно, в ферзи выйду!

Ну так, если правда, что ж теперь? Ежели полжизни провёл в Тёмных Веках, частенько кляня хронофизиков, посягнувших на устои мироздания, лелея мечты о спокойном грядущем…

И быстренько впадал в уныние, когда они сбывались.

Он — воин, и что ему делать в благополучном мире XXI века, где на мечах дерутся лишь в кино, а понятие чести выветрилось и считается смешным пережитком? В контрактники записаться? Так не по чину, вроде как, в рядовых ходить, а генеральские погоны ему не светят. Да даже не в этом дело. Просто в эпоху массовых армий само понятие «воин» поменяло знак и как бы «троит» — генералы в штабах карты мусолят, рядовые приказы исполняют, а офицеры между стратегией и тактикой мечутся.

В Византии он до кесаря дослужился, а это, считай, не генерал даже, а генералиссимус. Однако войско своё Олегарий сам в бой водил, а не в ставках отсиживался. Сейчас не так…

И его снова тянет обратно, в сумеречное прошлое — сражаться за его величество, за добычу, за справедливость.

Такова его судьба…

Хотя это словечко, ставшее расхожим, не самое удачное.

Судьба есть фатум, скучная предопределённость, рок, от которого не уйти, как ни пробуй.

Шаг влево, шаг вправо — прыгаешь, словно заяц, пытаясь обдурить Провидение, а всё равно выходит как суждено.

Стоит только принять идею судьбы, и бытие теряет всякий смысл.

Что проку метаться, истязать себя в борьбе, достигать и оборонять достигнутое, коли жизнь расчислена по часам, и в канцелярии Всеведущего составлена на тебя справка с полным жизнеописанием, от первого дня рождения до даты смерти?

Коли не дано тебе хоть что-то изменить в житии своём.

Тянешься к высокому, мечтаешь о подвигах, грезишь о Великой Любви, а равнодушное течение несёт тебя мимо да мимо, пока не выбросит на илистый бережок, к обывательскому затону.

И вертись по извечному кругу: дом — работа — магазин — дом, дом — работа — магазин — дом…

Вечером — телевизор, в субботу — попойка, а с понедельника — в прежнюю колею. Дом — работа — магазин — дом…

Вполне возможно, что, не случись того воистину рокового эксперимента, переместившего его в год 858-й от Рождества Христова, и он бы каждый божий день крутился в дурацком беличьем колесе, припахивая «манагером» в офисе.

А Олег, ставший в одночасье рабом-трэлем, взял в руки меч…

Он сам выбрал для себя путь воителя, самый трудный и опасный «социальный лифт», но именно он поднял его с низов к таким верхам, что и не снились пассивному большинству.

Что интересно, для этого самого большинства феодализм — самая подходящая общественная формация, ибо она наиболее соответствует человеческой натуре. Ведь натура эта, нутро нашенское, скрывает в себе волосатую обезьяну, ленивое и трусливое млекопитающее, не умеющее хорошо мыслить, живущее под девизом: «Бездельничать, пищеварить, совокупляться и ни о чём не думать!»

Многие особи рода человеческого и не таят свою суть обезьянью, она у них занимает всю телесную оболочку. Так посмотришь — вроде человек как человек, а приглядишься — вылитый павиан. Модно одетый, с двумя высшими образованиями, пахнущий дорогими духами примат. Офисный планктон. Креативное быдло.

Опустишь такой экземпляр на скотный ...