Читать онлайн "Пташка"

автора "Инош Алана"

  • Aa
    РАЗМЕР ШРИФТА
  • РЕЖИМ

Алана Инош

Пташка

 

 

Аннотация: Молодая художница, дочь Тилль, ищет способ, как преодолеть угрозу разлуки с Зирой, но в этом поиске находит нечто такое, что даёт удивительную способность — летать. Там, в небе, она встречает обладательницу дерзких синих глаз. Но внезапно, без объявления войны грянула новая угроза, с которой им предстоит бороться уже втроём, крылом к крылу, уничтожая врага и мстя ему за погубленный шедевр...

Примечание: это продолжение рассказа «Однажды осенью»

Однажды... нет, не осенью, а весной, когда от аромата цветения сладко кружилась голова и хотелось смеяться и петь, Зейна работала в своей мастерской. В открытое окно с порывами ветра залетали белые и розовые лепестки, а птичий щебет сопровождал её увлечённый труд приятным, жизнерадостным фоном.

Что за картину она писала? На полотне проступали две фигуры, которые стояли лицом друг к другу — глаза в глаза, сердце к сердцу. На одной был парадный мундир с орденами и блестящие сапоги, вторая — в длинном платье и с шарфом на плечах. Этот шарф укутывал её, защищая от холода, но глаза излучали грустное тепло, устремлённые на обладательницу боевых наград. Последняя, стройная и прямая, с великолепной выправкой, рыцарски-бережно поддерживала даму в платье, будто заслоняя её от незримой угрозы.

От картины, даже ещё не законченной, лучилась любовь... Нелёгкая, не увенчавшаяся счастьем и покоем совместной жизни, но всё равно бессмертная.

Зейна тоже любила чай. Она накрыла на стол и украсила его весенним букетом. Она ждала в гости Зиру. Стол получился красивый, хоть и без особой роскоши. Самым его главным украшением был, конечно, сам чай — янтарно-золотистый, душистый, в чистом и изящном обрамлении белых чашек с золотыми ободками.

— Здравствуй, родная. — Войдя, Зира поцеловала Зейну в щёку — нежно, прочувствованно, чуть задержавшись губами. Это доставляло ей особенную, трепетно-грустную радость.

«Не скупись на поцелуи», — помнила она. И выполняла этот завет Тилль.

— Очень, очень рада вас видеть, — тепло молвила Зейна, отвечая дорогой гостье объятиями.

Они воздали должное прекрасно заваренному чаю — той самой марки, которую любила Тилль. Зира спросила:

— Как дела? Работаешь сейчас над чем-то?

— Обычно я не показываю незаконченные работы, — улыбнулась Зейна. — Но мне хочется, чтобы вы это увидели.

Они стояли перед картиной. Суровый ледок в глазах Зиры опять таял и истекал влагой, но она справилась с чувствами. За последние десять лет — а именно столько прошло с того дня, когда они с Зейной стояли у картины «Любовь», сжимая друг друга в объятиях — в её волосах прибавилось седины, а вот длиннее они не стали. Зира носила по-военному короткую стрижку. Почти под корень сняв длинные, склонные к звериной лохматости волосы, она так к ним и не вернулась.

— Слишком... сладко, — дёрнулись её губы, приоткрыв чуть выступающие клыки.

В глазах Тилль проступило бы огорчение и огонь задетого самолюбия, а Зейна смотрела с задорной улыбкой и, кажется, даже не думала обижаться. Зира не выдержала и тоже улыбнулась. Её былая прямолинейная резкость, так часто ранившая Тилль, смягчилась то ли с годами, то ли от серебристого колдовства любимых глаз молодой художницы. Она проговорила:

— Прости, пташка. Не сердись на моё брюзжание. Ты, как всегда, умница... Но то, что ты изобразила — всё же больше сказка, чем быль. В глазах твоей мамы не было такого огня любви. Страх, иногда нежность, сострадание, привязанность — всё, что угодно, но не любовь...

— Упрямая вы, — вздохнула Зейна. — А я всё-таки считаю, что мама вас любила. Вы были дороги ей, очень дороги. Когда она говорила о вас, я чувствовала это. Она так боялась вас потерять, когда вы воевали... Много, много седины привнесли в её волосы дни войны!

— Тебе просто хочется выдать желаемое за действительное,  — вздохнула Зира. — Такой взгляд твоей мамы, какой ты нарисовала — для меня скорее мечта. Несбыточная — ни при её жизни, ни... сейчас.

— Ладно, оставайтесь при своём мнении, — с грустной лаской улыбнулась Зейна. — А я останусь при своём. И буду любить вас за двоих — и за маму, и за себя.

Челюсти Зиры двинулись желваками, стиснутые: она пыталась удержать чувства за маской суровой непроницаемости. А Зейну вдруг охватила зябкость, слабость, комната поплыла вокруг неё, покачиваясь и звеня. Это не укрылось от Зиры. Её глаза сверкнули и печально потемнели от догадки.

— Родная... Держись. Давай-ка присядем.

Подхватив зашатавшуюся Зейну, она перенесла её на диван.

— Пустяки, пустяки, сейчас пройдёт, — бормотала та, бледная, охваченная тягостным туманом дурноты.

Она ласково цеплялась за руки Зиры, слабо пытаясь удержать их рядом, но та с суровым и горьким блеском в глазах выпрямилась и отступила.

— Пташка моя...  Мне лучше и от тебя держаться подальше. Кажется, у тебя началось то же самое, что и у твоей мамы. Моя природа неискоренима. Я гублю всех, кого люблю.

— Нет, нет! — стараясь ободриться и победить дурноту и затормаживающий холод, простонала Зейна. — Нет, только не это! Это никак не может быть связано с вами, ведь до сих пор всё было хорошо!

— У тебя нет никаких иных болезней, ты здорова, — возразила Зира. И невесело подытожила: — Значит, это оно. Прости, детка. Нам лучше видеться как можно реже. Ты знаешь, как я люблю тебя... И не могу позволить, чтобы ты теряла силы, нужные тебе для работы, по моей вине.

— Никакой вашей вины тут нет... — Превозмогая слабость, Зейна всё-таки встала и протянула руки к Зире, чтобы обнять её.

Та отступила назад.

— Нет, милая... Не стоит. Тебе уже хватит на сегодня. Прости, я засиделась, мне пора на службу.

— Разве у вас сегодня не выходной? — Огорчённая до слёз, Зейна сделала ещё шаг, но её руки поймали лишь пустоту.

— Дела есть всегда, — проговорила Зира. — Я пойду, детка. А ты восстанавливай силы.

Отступая, она послала Зейне лишь воздушный поцелуй, горьковато-нежно и печально улыбнувшись.

— Люблю тебя, родная... Не надо, не провожай, дорогу к выходу сама знаю.

Самочувствие восстановилось к вечеру, но вдохновение к работе пропало, на сердце висела тяжесть. Зейна долго сидела перед картиной, но не могла сделать ни мазка. И всё-таки она упрямо верила, что изобразила верный взгляд мамы. Тот, какой сама видела.

В душе засело холодящее, мрачное чувство, что Зира была права. Зейна отличалась прекрасным здоровьем, к недомоганиям не была склонна, и эта внезапная слабость прогремела, как гром среди ясного неба — грозный знак.

Зейна так стиснула кисть в руке, что та сломалась. Зубы скрежетали.

— Нет, нельзя с этим мириться. И я не буду мириться. Я найду решение.

Она стояла перед картиной «Любовь». Это произведение было признано шедевром мирового искусства, и вокруг него построили павильон для предохранения от разрушения. Имя Тилль то и дело появлялось в самых солидных исследованиях, о ней писали статьи и монографии, за её работами охотились коллекционеры и готовы были отдать за них бешеные деньги. Вот так, после смерти, к Тилль пришла слава и всеобщее признание.

Свой творческий путь Зейна начала безвестным молодым художником, а сейчас на неё падали лучи славы Тилль. На неё были обращены взгляды, от неё ждали чего-то необычайного. Каждую её работу изучали с увеличительным стеклом, пытаясь установить меру её дара и таланта до последней крупицы. Да, приходилось ей порой нелегко. Но она искала свой собственный путь.

— Мама, подскажи, что мне делать, — шевелились её губы перед ликом осеннего чертога ласкового, сияющего покоя. — Я не могу жить в разлуке с Зирой. Ей не хватало твоей любви, и я должна давать ей любовь вдвойне.

Осенний храм светлого покоя мудро улыбался. Зейна чувствовала его тепло сердцем, душой. Она верила, что душа матери жила если не в самой этой картине, то где-то за ней, в мире, где вечно царит тёплое и золотое бабье лето, шуршат листья, заваривается душистый чай и горят свечи в тыквах.

— Мам... Помоги мне. — По щеке Зейны скатилась слеза, и она поймала её пальцами, смахнула. — Я должна с этим справиться, победить. Слишком много поставлено на карту. Зира... Её сердце так нуждается в любви! Она слишком долго жила в вечной её недостаче, изголодалась по ней. Я не могу допустить, чтобы нас с ней что-то разделило...

Придя домой, она посмотрела на незаконченную картину.

— Прости, я вернусь к тебе позже, — сказала она ей, как живому существу. — Мне нужно заняться кое-чем очень важным.

Она стояла перед новым, чистым холстом, пытаясь рассмотреть в нём очертания чего-то, что должно было помочь. Стать спасением. Кисть порхала в воздухе, но ещё пока ничего не писала, она лишь ловила в пространстве живые крупицы света.

Что же шепнул ей осенний чертог любви? В его золотом шелесте ей послышалось: «Пташка...» Так называла её Зира. А что есть у пташки? Правильно, крылья. Они и перенесут Зейну через ледяную пропасть грозящей им разлуки.

Скрываться и ускользать от встреч Зира умела. Служебных дел по горло, в кабинете не поймаешь, вечно где-то в поездках, на учениях, испытаниях. Зейна отчаялась её застать. В гости та больше не приходила, лишь для коллег-художников Зейна иногда накрывала стол и выставляла белые чашки с золотыми ободками.

Она написала картину «Крылья». Два раскинутых золотых крыла парили среди облаков, сильные и быстрые. А на следующее утро Зейна обнаружила их у себя за спиной — живые и настоящие. Они могли прятаться внутри её груди, если в них не было необходимости, а раскрывались легчайшим усилием мысли. Управлялись они тоже м ...