Ноябрь, или Гуменщик

Ноябрь, или Гуменщик

1 ноября

Около полудня ненадолго показалось солнце. Уже которую неделю не было такого чуда — с самого начала октября погода стояла пасмурная и дождливая. Теперь наконец солнце выглянуло из-за туч, увы, всего минут на десять, поднялся ветер, узенький просвет заволокло, и солнце исчезло. Повалил мокрый снег.

В избе Карела Собачника прямо на полу лежал молодой мужик и, корчась от жуткой боли, стонал в голос. Вокруг суетились бабы с окрестных хуторов, голубили страдальца, старались унять дрожь в его сведенных болью членах. Сам Карел Собачник, уставясь на своего батрака, озабоченно попыхивал трубкой. Это именно его батрак Ян ужом извивался на полу.

— Сгубили! Единственного батрака моего на мызе сгубили! — в сердцах высказался он.

— Ты что, на спине лежать совсем не можешь? — спросила одна баба страдальца.

— Не могу! — процедил сквозь зубы Ян и заскулил от боли. — Ужас до чего плохо... Будто кто на части рвет... Неужто смертный час настал? Ой-ой-ой, я же совсем молодой еще!

— Не бойся, не помрешь! — успокоил его Карел. — Уже послали за гуменщиком[1] , вот-вот будет!

— Ай-ай-ай! — вопил батрак и колотил кулаками об пол. — Чертова мыза! Черт бы ее побрал! Чума на всех на них, свиней эдаких!

Бабы отводили взгляд: глаза б не видели, как созданный по образу и подобию Божию человек такие муки терпит. Даже пес и тот почесался и вышел во двор, под дождь. Правда, какое ему дело до бедного страдальца, тварь неразумная живет своей жизнью.

— Опять мызе жертва понадобилась, — пробормотала в углу хромая соседская бабуля, которая тоже приковыляла на место. Несмотря на утешения хозяина, безносая, казалось, уже совсем близко, небось, уже рассупонивается в сенях.

— Ну, где же болящий? — раздался в дверях чей-то голос. Однако это была не безносая, а долгожданный гуменщик — мужик сильно в годах, но еще бодрый, с посохом в руке. Он вошел в избу и при виде батрака покачал головой.

— И где же это его?.. — спросил он.

— На мызе, где ж еще! — отвечал Карел Собачник. — На мызе! Чтоб ей пусто было! Будь она проклята!

— Зачем обжираться так? — отозвался гуменщик. — Меру надо знать, а не лопать от пуза. Видал я, что вы в барской кладовой вытворяете. Набрасываетесь на еду, словно век во рту маковой росинки не бывало! Ну, чего ты, дурья башка, там нажрался?

— Господи, господи Боже мой! — стонал на полу батрак. — Кто его знает, как эти барские кушанья называются? Ну, колбасы поел, ветчины и еще какого-то восточного лакомства, розами пахнет. Я такого прежде и не пробовал — белое, как сало, и мягкое! Этого я больше всего съел.

— Розами пахнет? — переспросил гуменщик. — Ну что же ты его сразу лопать-то принялся! Разве ты летом цветами питаешься? Ты же не корова!

— Ох, оно такое... — застонал батрак и обеими руками обхватил вздувшийся живот.

— Вот теперь поделом бы тебе на тот свет отправиться с этим лакомством! — сказал гуменщик. — Мыло — это твое восточное лакомство. Господа им моются, оно в пищу не годится! Одна отрава! А ты, небось, и дерьмо готов сожрать, лишь бы на дармовщинку!

— Чего ж они его в кладовке держат, раз оно несъедобное? — заохал батрак.

— Они свое добро могут держать где им заблагорассудится, это их мыза, их кладовая, а ты что ни попадя трескать горазд! Ну и дурак! Поделом бы безносая тебя сей же час прибрала. Избавились бы от отребья.

— Не говори так! — одернул его Карел Собачник. — Где мне на зиму глядя нового батрака взять, если этот ноги протянет? Ты ведь знаешь, сам я еле живой, лихоманка одолевает, иной день и с постели не встать, только и думаешь, как бы укутаться потеплее. Кто в моем хозяйстве работы справит, если Ян под Рождество окочурится? Будь человеком, Сандер, скажи, что с батраком делать? Может, кровь ему пустить?

— Ничего ему пускать не надо, у него теперь вместо крови мыльный раствор, на всю избу пена будет, — отвечал гуменщик. — Не беспокойся, не помрет он. Дайте ему чего-нибудь рвотного и слабительного, чтоб его пронесло хорошенько, и гони на работу. Нечего ему здесь валяться. Дурная голова безделью не оправдание. Пусть пропотеет как следует, чтоб все мыло вышло, несколько суббот может в баню не ходить! Сэкономишь на пару.

И бросив на страдальца еще один презрительный взгляд, гуменщик направил свои стопы домой. На дворе было сыро и мерзко. Ветер швырял в лицо какую-то мокрядь. Однако гуменщику такая погода не в новинку, он только поморщился и продолжил путь. Какая-то нечисть перебежала ему дорогу, спряталась за деревом и, выпучив глаза, уставилась на гуменщика. Тот перекрестил ее и пробормотал привычно:

— Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа!

Нечисть зашипела и исчезла, оставив после себя зловоние.

* * *

Когда гуменщик воротился домой, старый домовик езеп предложил ему горячей похлебки и поинтересовался:

— Ну что там с батраком стряслось? Небось, кошмары замучили?

— Да какие кошмары у такой твари! — махнул рукой гуменщик. — Старая история — наведался в барскую кладовую полакомиться и навернул чего не следует. Этот болван мыла нажрался!

– Э-хе-хе! — беззубо осклабился старый домовик. — Совсем люди сдурели! Видал я, что они, случается, вытворяют! Я тут недавно отправился в поместье за пшеничной мукой для тебя, а там семейство из соседней деревни. Отец, мать и шестеро ребят. Так они свечи ели. Отец сидит на бочке с ножом в руке и режет восковые свечи, словно хлеб, — по очереди каждому изрядный кусок. Думал сказать им: люди добрые, кто же это свечами закусывает? Бросьте, кишки забьются. Да разве кто домовика послушает. Забрал я свою муку и был таков. А потом слух прошел, что все они померли через эти свечи. Неплохо безносая поживилась! Нет у людей ума! Я всегда говорю: не лезь, коли дела не знаешь! Смастери себе домовика, и пусть он тебе подсобляет. Домовик дрянь в дом не притащит! Да только люди не верят, думают, мало ли какое добро домовик не догадается прихватить, сами отправляются за добычей. Дурость это!

— Ну отчего же, можно и самому! — отозвался гуменщик. — Меру только надо знать. Я и сам бывало... скорее из интересу, но я беру немножко молочка, малость каши, горстку муки пшеничной... Изредка щепоть доброго барского табаку. А иные так прямо с большим корытом отправляются! Давно ли то было, когда Имби с Эрни разворотили стену своей избы — возвращались с целым корытом добра. Потом через эту дыру их и дождем заливало и снегом заметало, оба так занедужили, что хоть плачь. Старые люди, и куда им столько всего?

— Да что про них говорить, эти и хвою из муравейника готовы утащить! — махнул рукой домовик езеп. — Они ведь только и делают, что по чужим амбарам шастают. Вот и к тебе на днях наведывались.

— Вот как? Но у меня же и взять нечего!

— То-то и оно. По всем углам шуровали, в конце концов принялись дверь с петель срывать. Тут уж я выскочил да надавал им затрещин. Вмиг скрылись.

Гуменщик рассмеялся и вышел на крыльцо покурить трубку. Кто-то с мешком в руках шел мимо гумна, поздоровался с Сандером. Гуменщик узнал Ханса — кубьяса[2], молодого худосочного мужика, доброго своего приятеля. Ханс подошел, протянул руку.

— Куда это ты, — спросил гуменщик для начала разговора, — в такую собачью погоду?

— На мызу. Дело там у меня.

— Ого! И что же это за дело?

— Э-хе-хе, — рассмеялся Ханс. — Долгая история. Удачный денек у меня нынче выдался. Ну, слушай! Утром вызывает барон к себе меня да амбарщика и спрашивает, почему, мол, в амбаре зерна так мало. Зерна там, ясное дело, всего ничего, я и сам видал, как там, бывало, по десять домовиков орудуют, удивительно, что еще все подчистую не разворовали. Ну, Оскар барону объясняет: мол, это мыши, особенные такие здоровенные мыши, эстонской породы, этой осенью расплодилось их незнамо сколько, и очень они прожорливые. Пробираются с поля в амбары и жрут все подряд. Барон рассердился и спрашивает: неужели нет никакого средства от мышей? Вот тут-то меня и осенило, говорю: как так нет — пусть барин даст мне деньжат, и я куплю ему кота! Оскар-амбарщик аж побледнел — до того ему обидно стало, что не ему такая мысль в голову пришла, он ведь у нас первый жулик и обманщик. А барон обрадовался, дал мне серебряных монет и велел сегодня же вечером доставить в амбар кота. Теперь вот и несу его. То-то барин обрадуется!

— Где ж ты кота раздобыл? — спросил гуменщик.

— У Эллы-знахарки отловил! Их там тьма, — объяснил Ханс. — Нынче и впрямь славный денек — ни за что ни про что полная горсть серебра! Оскар-амбарщик с досады прямиком в корчму направился. А у тебя что новенького?

Гуменщик рассказал про батрака Яна и про то, как тот объелся мыла. Ханс презрительно поморщился.

— Это наша, эстонцев, беда, что дурачья много. Такие только весь народ позорят, — сказал он. — Дурная голова — это последнее дело. Воруй себе на здоровье, да знай меру. Я вот смотрю на этого Оскара-амбарщика — просто диву даюсь его жадности.

Они распрощались, и кубьяс направился в поместье, держа в руках мешок с мяукающим котом.

Недолгий день был уже на исходе, сумерки не заставили себя ждать и окутали все вокруг. Ни звезд, ни даже луны видно не было, только редкие огнехвостые домовики проносились по небосводу с торбами наворованного добра. Порой кто-то взвизгивал и гас — это означало, что хозяин застал вора и трижды ударил левой пяткой о землю, от чего домовик хлопнулся наземь.

Всегда надо быть начеку, иначе растащат все твое добро, только обитатели белеющего в стороне поместья настолько глупы, что не умеют оберегаться от домовиков да несытей, вот их и гра ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→