Варвара Клюева

Dea ex machina

Каждый день изнурительного пути приближал Клодию к дому, но облегчения эта мысль не приносила. Напротив: чем меньше оставалось идти до Эльсинора, тем тяжелее становилось у Клодии на сердце. Десять лет минуло с той поры, как непоседливая девчушка, наречённая при крещении благочестивым библейским именем Сусанна, бежала из-под родного крова с актёром из труппы бродячих комедиантов и тем (как уверяют святые отцы) обрекла на погибель свою бессмертную душу. Ни тогда, ни теперь в содеянном она не раскаивалась. Выросшая на старинных преданиях, которые её бабка слышала в детстве от своей бабки, Сусанна чувствовала себя больше язычницей, чем христианкой.

Геенна огненная пугала её меньше, чем тоскливое однообразие будней, а картины райского блаженства, рисуемые отцами церкви, не казались ей привлекательными. Она хотела повидать мир, жаждала, чтобы каждый новый день приносил ей новые впечатления – яркие и разнообразные, поэтому, воспользовавшись первой же подвернувшейся возможностью, сменила дом на балаганный обоз, а смиренное имя Сусанна – на мятежное Клодия. И ни разу не пожалела об этом. Пускай жизнь, которую она вела эти десять лет, никто не назвал бы лёгкой или безопасной, Клодия не помышляла о возвращении к прежней. До исхода нынешней осени.

Но осенью по дороге в южные края, где труппа по обыкновению собиралась зазимовать, актёров занесло в селение с чрезмерно набожными жителями. Воспламенённые речами священника, гневно обличающего порок в преддверии рождественского поста, эти праведники подожгли комедиантский обоз и побили комедиантов камнями. Хозяин труппы и возлюбленный Клодии погибли, а остальные – избитые, лишившиеся лошадей и всего небогатого имущества, потребного для их ремесла – поняли, что прокормиться и пережить зиму вместе им будет труднее, чем поодиночке, и разбрелись кто куда.

Вот так и вышло, что Клодия против желания шагала в сторону покинутого некогда Эльсинора, отгоняя мучительную тревогу. Жива ли мать? Пустит ли она, добрая христианка, на порог блудную дочь, убежавшую с актёрами, которым святая церковь отказывает в исповеди, причастии, венчании, отпевании, более того – запрещает хоронить их в освящённой земле?

* * *

Страхи Клодии оказались напрасными. Мать, неприбранная, простоволосая, как какая-нибудь рабыня, встретила давно утраченную дочь на удивление равнодушно. Клодии показалось, что бедная женщина не вполне сознаёт происходящее: ум её полностью поглотило несчастье, постигшее благородную Офелию, которой она когда-то была кормилицей и няней.

– Офелия, детка моя, горе, горе-то какое! – причитала сидящая у стола Хильда, раскачиваясь из стороны в сторону. – За что Господь ополчился на мою голубку, нежную и кроткую? Чиста душой, невинна, никому не делала зла! Чем она тебе не угодила, Господи?

Клодии потребовалось немало времени и терпения, чтобы выловить из потока полубессвязных стенаний крупицы сведений и понять, что Офелия, сражённая каким-то горестным известием, который день мечется в жестокой горячке, а королевский лекарь, завуалированно признавая собственное бессилие, призывает окружающих положиться на милость Божью.

– Ты сможешь провести меня к ней в замок, матушка?

– Что в том толку… – Не спросила даже, безучастно произнесла Хильда.

– Я бы поговорила с лекарем. Если он и правда утратил надежду, то, возможно, позволит мне помочь.

Во взгляде Хильды впервые появилось какое-то подобие осмысленности:

– Ты?.. Ты что-то понимаешь в лекарском искусстве?

Клодия кивнула. Спутницам бродячих комедиантов приходится овладевать многими полезными навыками. Валентайн (так звал себя покойный хозяин труппы, настоящего имени которого никто из актёров так и не узнал) отчаялся приспособить Клодию к выполнению традиционной женской работы: от её стряпни отворачивались даже свиньи, а шитьё и другое кропотливое рукоделие превращало жизнерадостную девушку в злобную фурию. Зато труппе не приходилось тратиться на лекарей – ни один из них не мог сравниться с Клодией, когда требовалось срочно поставить на ноги актёра, свалившегося в лихорадке или страдающего острыми желудочными коликами, болью в суставах, гнойными воспалениями. Мешок с целебными снадобьями – единственное, что ей удалось спасти из пылающего возка и донести до дома.

– Сусанна? – Мать наконец-то осознала, кто сидит перед ней. – Где ты шлялась эти десять лет, негодная девчонка?! Я все глаза проплакала…

Казалось, буря неминуема, но Клодии удалось усмирить набирающую силу стихию:

– Время ли говорить о моём неподобающем поведении, когда решается участь твоей любимицы, матушка? Ты не ответила, сможешь ли провести меня к Офелии.

– Я… да, смогу. Меня хорошо знают в замке. Рейнальдо, что служит семье Полония, распорядился, чтобы челядь не чинила мне препятствий, когда я прихожу навестить мою голубку… Да только разве ты сумеешь помочь там, где не справился королевский лекарь?

– Королевский лекарь полагается на милосердие Божье, а оно являет себя по всякому. Кто знает, может быть, мой приход в сей горестный час – ответ на ваши молитвы…

* * *

В удушливом тумане, окутавшем рассудок Офелии плотной пеленой, появились просветы. Видения, несущие смертный ужас и смертную тоску, – мрак немыслимой бездны, жар преисподней и промозглый холод могилы, черви, змеи, полные немого укора мёртвые глаза отца – потускнели и неохотно отступили. К измученному сознанию постепенно возвращалась способность воспринимать ощущения тела. Чьи-то крепкие руки, поддерживая голову девушки, вливали в рот терпкое питьё, клали на лоб ледяные примочки, протирали лицо и тело чем-то прохладным и остро пахнущим.

Размежив веки, Офелия увидела женское лицо – не старое, но уже не юное. Огрубевшая от ветра и солнца кожа медного оттенка с тонкими лучиками морщин в углах тёмно-серых, как зимнее море, глаз выдавали простолюдинку, но внимательный взгляд был полон спокойного достоинства – так смотрят на равных. Выгоревшие светлые брови вразлёт, волосы убраны под низкий чепец…

"Кто ты?" – хотела спросить Офелия, но по слабости не сумела: ни губы, ни голос ей не повиновались.

– Спи, – сказала женщина. – Теперь всё будет хорошо.

На этот раз видения были радостными: ярко-зелёная трава и синее небо, собственный восторженный визг, ощущение полёта, сердитый голос нянюшки: "Ты что творишь, оглашенная? Напугаешь мне дитя!" И голова по пробуждении была ясной, и сил говорить достало:

– Сусанна? Ты вернулась?

Удивлённая улыбка преобразила усталое лицо, омолодив его на несколько лет.

– Узнала? Вот чудо! Ты ведь была совсем крохой тогда…

– Как ты могла оставить меня, Сусанна? Я так тосковала по тебе! Ты больше не уйдёшь?

Улыбка подруги детских игр сделалась печальной, и эта печаль отворила двери памяти Офелии. Тяжело опираясь на руки, она села на постели и разрыдалась:

– Ах, отец!.. Как я могла забыть?.. Погиб… Без покаяния, без причастия… Без честного погребения… Это я, я во всём виновата!

Сусанна пересела к ней, обняла, прижала к себе и долго сидела так, покачиваясь, словно баюкала младенца. А когда сил на рыдания у Офелии не осталось, и девушка затихла, отёрла ей лицо влажной тряпицей, дала напиться какого-то кислого отвара и попросила:

– Расскажи мне всё.

И Офелия – сначала путанно, перескакивая с одного на другое, часто всхлипывая, потом всё более спокойно и связно – поведала свою горестную историю.

Принц Гамлет, наследник датского престола, выказывал признаки расположения к ней ещё до своего отъезда в Виттенберг. Разлука не охладила его чувств, напротив, он слал ей нежные, страстные письма, на разные лады признаваясь в любви. Когда погиб король, укушенный, как было объявлено, ядовитой змеёй, принца спешно вызвали ко двору, и Офелия, предвкушая встречу с ним, не удержалась, открыла свою тайну брату и отцу. Лаэрт и Полоний были единодушны: принц не властен в выборе супруги, поэтому его любовным клятвам верить нельзя. Офелия должна отвергнуть его ухаживания и впредь избегать встреч с его высочеством. Послушная дочь и сестра, она подчинилась их воле: отказалась встретиться с Гамлетом, когда он приехал, вернула принцу его подарки, а письма передала отцу.

Вскоре по замку пошли слухи, будто принц сошёл с ума. Офелия чувствовала себя виноватой, её сердце разрывалось от жалости, поэтому, когда слуги доложили ей о приходе Гамлета, она, вопреки запрету отца, его приняла.

Когда он вошёл, она решила, что слухи правдивы: одежда принца была в беспорядке, искажённое страданием лицо напоминало маску отчаяния, в глазах горел огонь безумия. Но речь Гамлета, хоть и полная горечи, была связной. Он рассказал Офелии, что друг Горацио, приехавший вслед за принцем из Виттенберга, прослышал от приятелей-офицеров, охранявших замок, о призраке, который с недавних пор стал являться по ночам в саду Эльсинора. Офицеры уверяли, будто видение выглядит точь в точь, как покойный король, и Горацио, хоть и не верил в призраков, пришёл ночью в сад посмотреть на него своими глазами. А посмотрев и убедившись, что приятели не лгут, решил посвятить в тайну Гамлета.

На следующую же ночь Гамлет отправился в сад, увидел дух отца и узнал от него страшную правду: король погиб не от змеиного укуса, а от руки Клавдия, влившего в ухо спящего брата смертельно ядовитый сок белены. Кровь короля мгновенно свернулась, тело покрылось коростой, и он тут же испустил дух – без исповеди, причастия и помазания. А убийца, обрёкший его на адские муки, наложил свои мерзкие лапы на корону и королеву.

Сказавши это, дух взял с Гамлета клятву отомстить. Но принца мучили сомнения: не порождение ли Сатаны ему явилось, не обернётся ли праведная месть убийством невиновного?

Гамлет решил ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→