Варвара Клюева

За рамками статистики

Маша ехала по больничному коридору и кусала губу, пытаясь удержать рвущийся из нутра смешок. Смешок рос, толкался в диафрагму, дрожал в горле, пузырился в носу. Мегера при капельнице, следившая, чтобы игла не выскочила вены, озабоченно косилась на лицо пациентки, что только усугубляло дело. Маша держалась из последних сил. Смех – под капельницей, на больничной каталке, наутро после зловещих событий, едва не закончившихся трагедией – верный шанс угодить в психиатрическое отделение.

Но когда каталку втиснули в кабинетик, и девушка в полицейской форме, сидевшая у стола, оторвала взгляд от мобильника и опасливо покосилась на выпирающий из-под простыни живот свидетельницы, Машу прорвало. Неуместный смешок, разросшийся к тому времени до неприличного хохота, триумфально вырвался на свободу. Брови полисвумен дрогнули, потом в глазах, метнувшихся к Машиному лицу, зажёгся огонёк понимания, и мгновение спустя сольный хохот превратился в дуэт.

Разделённый смех – хорошая основа для зарождения дружбы. Особенно, если комизм ситуации, понятный двоим, непонятен окружающим. Медсёстры, доставившие каталку и капельницу в кабинетик, остались вне поля Машиного зрения, но, судя по приступу, согнувшему её визави, женщине на седьмом месяце беременности видеть их лица было противопоказано.

Через пару минут после того, как дверь за шокированными медработницами закрылась, хохот, стенания и всхлипы в кабинете наконец начали затухать, полисвумен отёрла слёзы и выдавила через силу:

– Галя… По форме потом представлюсь, ладно? Не то опять хохотунчик скрутит. Тебя как домашние зовут? Машей, Маней, Марусей?

Маша, живо представившая, как отреагирует смешливая Галя на кличку "Манюник", только и смогла помотать головой.

– Если я признаюсь, как называют меня домашние, твой хохотунчик тебя вообще прикончит, – объяснила она, когда к ней вернулась речь. – Зови Машей.

– Ладушки, – легко согласилась Галина и резко посерьёзнела. – Расскажи мне, Маш, что тут у вас ночью стряслось.

* * *

Ночью Машу мучила бессонница. Июль, шесть беременных баб в палате, закупоренные окна (шпингалеты из гнёзд вынуты, чтобы и мысли открыть ни у кого не возникло), жара… В такой душегубке и олимпийское спокойствие заснуть не поможет, а у Маши стресс. Шесть месяцев беременность катилась как по маслу, а три дня назад вдруг – бац! Врач из женской консультации, глянув на её анализы, тут же вызвала "скорую". А в ответ на робкий Машин протест разоралась, как фашистка: "Не поедешь в больницу, я тебя в тюрьму упеку, мать-отравительница! С такими почками не ребёнка носить, а на диализ садиться!" Какое уж тут спокойствие – после таких заявлений…

Две ночи Маша страдала, засыпая только к утру, а на третью вдруг вспомнила, что видела шпингалет на окне в туалете. Пилка для ногтей – не лучший инструмент для выковыривания замазанных краской шурупов, но женщина в озверелом состоянии способна на всё. Через полчаса лёгкий ветерок охладил влажные от пота простыню и подушку, и измученная Маша наконец-то уснула.

Снилось ей что-то тревожное – в духе саспенз. Малыш, получивший от мамочкиного кошмара свою дозу адреналина, разбудил её сердитым пинком. Открыв глаза, Маша не сразу поняла, где находится и что видит. Нечто тёмное, застывшее, нависло над чем-то светлым, трепыхающимся, издающим еле различимые придушенные звуки… Придушенные?! Машу будто подбросило.

– Что здесь проис…

Удар в лицо оборвал её попытку закричать. Ей показалось, что в физиономию с размаху врезался мешок с цементом. (Позже Маша не могла поверить, что это была всего лишь больничная подушка, хотя подушки в здешней больнице, надо признать, монументальные). От удара она упала назад, приложилась затылком к стене, точнее – к ребру на границе стены и оконного проёма, потеряла сознание. Очнулась, когда в палате уже горел свет, а тётку с соседней койки перекладывали на каталку.

* * *

– Это было светопреставление. Врач одной рукой держит тётке голову, другой – шланг от кислородной подушки и шипит на медсестру: "Живее, корова!" Медсестра пыхтит, что ей тяжело, соседки по палате мнутся рядом, предлагают помощь, обе медички орут: "Куда вы с пузами лезете!" В общем, натуральный бедлам…

– Да уж, представляю, – сочувственно поддакнула Галя. – Как твоя голова? Сильно ударилась?

– Сотрясение мозга, но вроде неопасное. Жить буду. Вообще, как ни странно, эта дикая история обошлась без роковых последствий. Веру – это та, которую чуть не задушили, – вытащили, сделали ей кесарево, ребёнок жив. Семимесячный, но на этом сроке рожает каждая двадцатая. И остальные мои товарки более или менее в порядке, по крайней мере, никто не скинул. Словом, всё неплохо закончилось.

– Ещё не закончилось, – возразила Галя, вздохнув. – Душитель-то неизвестен. Вернее, душительница. Мужику в родильном отделении не спрятаться, а дверь, если дежурная медсестра не врёт, была заперта на ключ. И окна закрыты – не считая того, что ты раскупорила. Но в твоё окно разве что промышленный альпинист залезет: третий этаж, стена гладкая, высоких деревьев поблизости нет.

Маша, приподнявшись на локте, подпёрла голову ладонью.

– Мы с девицами тоже решили, что на Веру мог напасть только кто-то из родилки. Я бы даже сказала – из нашей палаты, потому что в той части коридора только мы, туалет, бельевая и три вип-бокса. Два пустых, в третьем – мадам после кесарева, ещё не встаёт. А "бюджетные" роженицы лежат за холлом с лифтами и сестринским постом. Ночью мимо поста незаметно не прошмыгнёшь. Сестру и врача я бы исключила, у них есть менее рискованные способы прикончить пациентку-гипертоника. А наши… Понимаешь, это выглядит бессмысленно. Вера из Питера, в Нелидово впервые приехала вчера, сюда её привезли прямо с вокзала. Никто из нас с ней не знаком, во всяком случае, она никого не узнала. А задушить незнакомую женщину способен разве что маньяк. Ты слышала когда-нибудь о маньячках-душительницах?

– Не слышала, но это не значит, что их не существует. И потом, ты не права. Я тебе сходу придумаю с пяток мотивов для убийства незнакомой женщины. Незнакомка может оказаться свидетелем, шантажисткой, наследницей, соперницей… Ты, кстати, в курсе, что Вера приехала к мужу, который работает в Нелидово уже полгода?

– Намекаешь, что полгода воздержания для мужика – непосильное испытание? – Маша хмыкнула. – Ну, если злодейка – его любовница, тебе, считай, повезло. Нелидово – не Питер, тут греховную связь от людей не спрячешь. Но даже если им удалось невозможное, остаётся ребёнок. Вряд ли она стала бы душить жену любовника, если бы нагуляла бэби от кого-то ещё, верно? А результаты теста на отцовство нынче стопроцентные… Полгода, говоришь? Мы с Риммой не подходим, у нас срок больше. Зинаида? Ну, если только мужика припёрло сразу по прибытии в Нелидово: у Зинки шестой месяц. Остаются Алия и Кристина. Не, Галь, не катит твоя версия, не годятся они в убийцы.

– Почему?

– Алия – трепетная газель осьмнадцати годов, мусульманка, выросшая где-то там, в горах Кавказа. Муж – то ли абхазец, то ли аварец – привёз её год назад и одну за порог, по-моему, вообще не выпускал. Кристина – помесь тургеневской барыши и заполошной курицы. Преподаёт литературу в местном колледже, жалуется на бездуховность нынешней молодёжи и панически боится потерять ребёнка. Ей тридцать шесть, первая беременность, сама понимаешь… Когда я сдуру ляпнула, что в Европе беременность до двенадцати недель не сохраняют, считают выкидыши на ранних сроках нормальным естественным отбором, она прорыдала полночи. Её как раз на двенадцатой неделе положили. И лежит она, кстати, не вставая. Только в туалет.

– Ну, а Зинаида?

– Зинаида – шалава. Развесёлая деваха двадцати пяти лет, спит с кем попало, кто отец её ребёнка не имеет понятия. Кандидатов, кажется, четверо. Даже если в эту компанию затесался муж Веры, не вижу, какой у Зинки резон её душить. Не из ревности же! А если бы девка нацелилась замуж, она не посвящала бы в свою бурную личную жизнь всех желающих и нежелающих. – Заметив, что взгляд у Галины сделался каким-то не по-хорошему оценивающим, Маша поспешила добавить: – А если ты думаешь, что убийца могла связаться с нашим предполагаемым жеребцом до его приезда в Нелидово, то у меня всё равно алиби. Я больше трёх лет безвылазно живу в заповеднике. До беременности вообще ни разу оттуда не выбиралась, а после – только в ЗАГС и в женскую консультацию. Можешь справиться у моих коллег.

Нехорошая задумчивость тут же сменилась нормальным женским любопытством, Галя даже вперёд подалась:

– А что так?

– Ничего. Люди достали. – Маша собиралась ограничиться сказанным, но по выражению галиного лица поняла, что этот номер у неё не пройдёт. – Если тебе нужна причина, то я разругалась с семьёй и рассталась с э… ну, ты поняла. Мелодрама в злокачественной форме. Не расспрашивай, Галь, мне противно вспоминать. Поверь, моя история не имеет отношения к делу. Тот гад бросил меня не из-за женщины, а из-за квартиры, за которую я отказалась судиться. И он – не муж Веры.

– Ладно, – не без разочарования согласилась свернуть тему Галина. – А что ты скажешь про Римму?

Маша пожала плечами.

– Римма – образец нормы. В обоих смыслах. У неё нет заскоков, и по всем параметрам она где-то посерёдке. Зинка – оторва и хабалка, Алия – пугливая газель, Кристина – паникёрша с высокодуховными запросами, я – "бука в наушниках" и "книжная моль". А Римма – здравомыслящая, в меру общительная особа с практическим складом ума. Образование у Зинки и Алии неполное среднее, у Кристины – высшее гуманитарное, у меня – высшее естественнонаучное, у Риммы – среднее профессиональное. Даже два: колледж по специальности "гостиничное дело" и ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→