Ежедневные заботы
0%

Читать онлайн "Ежедневные заботы"

Автор Кривицкий Александр Юрьевич

Ежедневные заботы

От автора

«Довлеет дневи злоба его», что означает каждому дню хватает своих забот. Дни складываются в недели, месяцы, в годы, и ежедневные заботы людей, поставленные в бесконечный ряд с другими, становятся панорамой времени. В этом старинном речении спрессован философский поиск поколений, научившихся понимать, что время не проваливается в мрачную бездну вместе с закатом солнца, но продолжает существовать вокруг нас, в нас самих, как опыт истории и быстротекущей жизни.

Этот сборник называется «Ежедневные заботы» Речь идет о заботах современника, прошедшего через войну, «горячую» и «холодную», размышляющего о былом и будущем.

Автору близок тот вид прозы, который восходит, как к высочайшему образцу, к Герцену. Взаимодействие факта и воображения при их пересечении в правильно выбранной точке позволяет, как мне кажется, сочетать впечатление с исследованием, создать логико-художественную цельность произведения.

Остальное скажет читатель.

Игра с огнем

Международные памфлеты

О, лицемеры!

Это верно, что человек каждый раз рождается впервые, но никто не называет его родителей новаторами и не считает именно их Адамом и Евой. Каждая новая инвектива Белого дома рождается с такой помпой, будто на этот раз там наверняка опровергнут закон земного притяжения. Но ньютоново яблоко по-прежнему падает не вверх, а вниз, как и в те времена, когда наши мифологические прародители вкусили этот плод с древа познания добра и зла.

Отринуть первопричины и закономерности исторического развития не легче, чем отменить основные законы мироздания. Но политики из Белого дома, повторяя старые антисоциальные наветы, полагают себя новаторами, призванными открыть человечеству глаза на его заблуждения. Такая большая амбиция влечет за собой еще больший конфуз.

Высшие чины новой администрации США кощунственно назвали народно-освободительные движения международным терроризмом и обвинили Советский Союз в их организации и поддержке. Ничего нового мы не услышали в этих обвинениях. Просто — новый вариант древних легенд о «кознях Коминтерна» и «руке Москвы». Только расчетливо пристегнуто модное слово — «терроризм», не без основания пугающее американцев. Есть смысл заглянуть в его семантическую родословную.

Что такое «террор»? Слово это пришло в Россию с Запада. Латинский его корень обнажен — terror. В буквальном переводе оно означает — «ужас» и существует давно. Пользовались им еще в Древнем Риме, даже до нашей эры. Из учебников истории известны проскрипционные списки мрачного полководца и диктатора Суллы, чья опасная ухмылка заставляет вздрогнуть и через века.

Полистаем, однако, словари. Возьмем иностранные издания, самые фундаментальные, основополагающие, нормативные — десятитомный Ларусс, двухтомный Уэбстер и прославленный оксфордский однотомник. Все они имеют солидную репутацию. Не отразился ли в их определении понятия «террор» конкретно-исторический опыт данной страны и суждения ее правящего класса?

Итак, французский Ларусс: «террор — насилия и преступления, осуществляемые систематически с целью держать группу индивидуумов в страхе». Три строчки, а за ними многое… Ночь в прерывистом пламени мушкетных выстрелов, звон алебард, лязганье шпаг, белые кресты на дверях домов, где жили гугеноты — единоверцы и подданные рыжего короля Наварры, впоследствии Генриха IV на французском престоле. Они съехались в Париж по случаю его бракосочетания, но попали в ловушку религиозных распрей. В эту ночь святого Варфоломея католики убивали гугенотов, и она навсегда осталась синонимом массовой резни, беспощадного террора.

Штурмом крепости-тюрьмы Бастилия открылась первая страница революции 1789—1794 годов во Франции. В детстве я прочел серию немудреных романов на сюжеты французской истории, выходивших в зеленоватых обложках издательства «Каспари». Эта расхожая литература укачивала на своих коленях не одного подростка, и пудра фрейлин старого королевского двора, этот снег монархического Олимпа, окутывала юного читателя фантастическим и пьянящим облаком.

Феодализм еще хотел нравиться. Дворянские поверья приукрашивали его прошлое. Историко-бульварная литература Европы, в том числе и царской России, румянила, припудривала его облик. Спустя два века средства массовой информации с еще большим рвением внушали американцам симпатии к одному из последних самодержцев на земле — к шаху Ирана. Лживая пропаганда — жестокая птица, вроде грифов — обожает мертвечину.

Так вот и вышло, что мальчишкой, не постигшим смысла революционных событий в Париже, я оплакивал судьбу королевы Марии-Антуанетты. Спустя два-три года я стал понимать живую, реальную жизнь, начал читать серьезные книги и уже бредил Маратом, восхищался Сен-Жюстом, сидел с ним рядом на заседаниях Конвента, распевал Марсельезу, сражался при Вальми, где волонтеры, применяя новую тактику, разбили войска интервентов.

«Революционная Франция оборонялась от монархической Европы», — писал Ленин. Королевская семья была в тайном союзе с чужеземными пришельцами. Я ненавидел Бурбонов и в Марии-Антуанетте узрел не только грациозную женщину с приторно ангельскими глазами, но фурию в короне, нарядное олицетворение жестокого деспотичного легитимизма, на который с такой грозной силой и блеском государственного творчества поднялась французская революция.

Батальоны добровольцев пошли приводить в чувство мятежные отряды шуанов и вандейцев, снаряженные аристократами для кровавой борьбы с новой властью. Ее враги убили Марата. Ей изменяли старые генералы. Белый террор свирепствовал в стране, и революция ответила на него террором. Гильотина была рождена молодым капитализмом в борьбе за свое утверждение.

Никто в мире не смеет отрицать огромного исторического опыта французской революции. Но начатая трудовым людом, она принесла плоды лишь буржуазии. Под ее сильнейшим влиянием, как известно, находились и отцы-основатели Соединенных Штатов. Многие ее демократические институты были уничтожены, но созданный в ту историческую пору прогрессивный строй уцелел.

Таковы беглые ассоциации, связанные с понятием «террор», применительно к прошлому Франции. XX век существенно пополнил их, ну, хотя бы действиями «оасовцев», французских реакционеров, разъяренных народно-освободительным движением в Алжире. Кажется, именно они первыми пустили в ход пластиковые бомбы как оружие террора против алжирских патриотов и тех, кто им сочувствовал в самой Франции. Известная книга Анри Аллега «Допрос под пыткой» убедительно рассказала о бесчинствах террористов, грозивших даже тогдашнему президенту Франции Шарлю де Голлю — он дальновидно понял неизбежность независимого Алжира.

Одряхлевший капитализм всеми способами и даже в союзе с феодальными, расистскими и диктаторскими режимами отстаивает свои привилегии. Косметика старой пропаганды гримирует зловещую суть его политики. Рукоятки топоров террора уже давно не перевиты белыми лилиями Бурбонов или лентами с двуглавием романовских орлов, а украшены скромными надписями: «демократия западного мира».

Перед нами оксфордский словарь: «террор — период французской революции (и аналогичные периоды, характеризуемые кровавыми эксцессами революционеров)». Прочел и поразился. Будто из окошка патриархального домика выглянуло лицо злодея. Все многовековое презрение английских аристократов к народным движениям излилось в этой формуле.

Вот вам и солидный однотомник. Даже французская революция объявлена здесь незаконной. А ведь титул «великая» единодушно присвоен ей буржуазной историографией. Оксфордский словарь невозмутимо прошел мимо смены общественных формаций в Европе. Не заметил или, наоборот, попытался лягнуть и значительное лицо собственно английской истории — Оливера Кромвеля, не желая ему простить буржуазную революцию и гражданскую войну, борьбу против феодальной реакции в Англии XVI века.

С течением времени крупная буржуазия Великобритании переняла у земельной знати вожжи государственного управления. Между тем народно-освободительные движения в британских колониях привели к распаду империи. Но имперская надменность твердолобых консерваторов осталась незыблемой, несмотря ни на что.

Вот и оксфордский словарь вносит в нее свою лепту, уподобляя террору любую революцию, а всякого революционера — террористу. Похоже, что своей классовой злобой оксфордский словарь перещеголял американский словарь Уэбстера. Маргарет Тэтчер может быть довольна.

Теперь развернем Уэбстер: «Террор — состояние острого страха, вызванное систематическим применением насилия, осуществляемого партией или фракцией (кровопролитие, заточение, конфискация с целью сохранения власти)».

История политической жизни Соединенных Штатов зеркально отразилась в этом определении с его упором на межпартийную борьбу в условиях плюрализма. Террор применялся в войне между американским Севером и Югом и достиг апогея в убийстве Авраама Линкольна. Девять президентов США стали мишенью для стрельбы. Террористы, как правило — субъективно или объективно — действовали в интересах политических противников данного хозяина Белого дома.

Насилие — непременный спутник выборных кампаний, президентских, губернаторских и прочих. Оно зафиксировано во множестве произведений американской литературы.

Словарь Уэбстера намеренно исчерпывает понятие террора его применением в партийных распрях. Но, увы, повседневная жизнь США, особенно в боль ...




В новую книгу Александра Кривицкого, лауреата Государственной премии РСФСР, премии имени А. Толстого
0%
В новую книгу Александра Кривицкого, лауреата Государственной премии РСФСР, премии имени А. Толстого
0%