Золотой конвой. Дилогия

Лев Соколов

Золотой конвой

Дилогия

Золотой конвой

1

Он объявился утром. Прекрасным, воскресным утром, о погоде которого ничего не могу сказать, потому как я спал. Да, дрых у себя дома на раскладном диване, и видел десятый сон. Тут-то и зазвонил телефон. Сколько-то там я пробуждался… Переходил из сна в явь, шарил по округе руками, пока наконец не нащупал мобилу. Потом еще крутил её, пытаясь спросонья сообразить, чего нажимать, и как прикладывать к голове. Долго короче. Менее терпеливый абонент уже давно бы прекратил звонить. Но не он. Потому что это звонил Ваня.

— Ал-лл-оо-о… — наконец сказал я. Это началось как слово, а закончилось зевком.

— Привет, брат! Узнал? — Плеснуло оптимизмом из трубки. — Это Иван!

— Иди ты на хрен! — Проинформировал я о маршруте, и с чистым сердцем приготовился дать отбой.

— Чего? — Успели удивиться с той стороны.

— Ты времени видел сколько? — Пробубнил я. — У тебя совесть есть?

— А сколько? — он там на секунду запнулся, видимо оторвав мобилу от уха, и поглядев время, — да семь часов уже.

— Уже… Утра! — Рявкнул я. — Воскресенья, между прочим. Люди, знаешь в такое время еще могут спать.

— Ну прости, прости, дружбан, — мимолетно покаялся Ваня. — Я такое узнал! Не мог ждать! Ты щас просто обалдеешь! Я у твоего дома. Ща поднимусь!

— Не надо. — вяло буркнул я, но в трубке уже загудели решительные гудки отбоя.

Я отложил трубку на тумбочку, и крякнул. Ну просто отлично… Пару минут я пялился в потолок, на котором утреннее солнце раскидало контрастные тени. В коридоре настырно запиликал домофон. А-ааа, он уже тут… Появилась соблазнительная мысль-двуходовочка: — отключить мобилу, и не подходить к домофону. Но ведь чтоб отключить домофон, все равно придется к нему доползти… И так уде сна ни в одном глазу; сбил гад. И потом, — обидится. Лучший друг, все-таки.

Я откинул одеяло, и преувеличено бодро выбросил себя из постели. Нащупал ногами шлепки, и вышел из комнаты в коридор. Долго ждать Ване не пришлось. И комната-то у меня не велика, а уж коридор — одно название; точка пересечения троп между выходом и санузлом. Это называется «квартира-студия». Под ипотеку…

— Кто? — На всякий случай вопросил я в домофон.

— Ну кто? — Возмутился Ваня. — Открывай!

Я вздохнул, и нажал кнопарь. Внизу пиликнула разблокированная парадная дверь. Закрылась с гулом. Пока там Ваня одолевал лифт, я открыл дверь в ванную, и плеснул на физиономию холодной воды. Сразу пободрело. Из зеркала на меня глянул припухлый ото сна я. Короткая стрижка и укрощенная триммером щетина, позволили упорядочить волосы одним движением руки. Входную дверь энергично задергали. Затем зазвонил звонок. Я вышел из ванной.

— Кто там? — Мстительно уточнил я, глядя в глазок.

— Да ну кто?!! — Вскипел Ваня. — Открывай давай!

Хохотнув, я провернул замок. Ваня-вихрь, влетел, мимолетно всучил мне свою руку для пожатия, вывалился из кроссовок, и промчался мимо меня в квартиру, рассекая воздух растрепанными патлами.

— Давай к кухне, — махнул рукой я. — Ударим по чаю.

Мы перебрались «к зоне кухни», как это называют, а говоря точнее, в ту часть комнаты, где был обеденный стол, раковина и плита. Ваня оккупировал стул.

— Рассказывай, — предложил я, пока сам доставал из шкафчика чашки, и турецкий гранатовый чай.

— Уф… — Продул трубу Ваня. — Старик, на этот раз дело верное!

Я застыл с чайником в руках.

— Опять клад, Вано?

— Я ж говорю, теперь верняк!

Я помолчал, глядя в его честные, восторженные глаза.

— Ваня. — Проникновенно заговорил я. — Я в этом не участвую. Тебе прошлого раз не хватило? Когда твоя «Пантера в болоте» оказалась старой сеялкой? Весь отпуск в грязище проползали! В тот раз, помнится, тоже было «верняк».

— Я ж не отрицаю. — Без тени сожаления подтвердил Иван. — В тот раз капитальный конфуз вышел. Опыт сын ошибок трудных, и все такое… Но теперь-то совсем другое дело!

— Да-а.

— Ну ты можешь послушать просто? А уж потом будешь брызгать секпсисом. Дай сказать-то.

— Ну, валяй, валяй. — Меланхолично согласился я.

— Короче, — ты про клад Колчака слышал?

Я подумал, машинально крутя чашку в руках.

— Ну про Колчака слышал, кое-чего. В начале 20го века, во время гражданской войны, был правителем одного из кусков страны. Он? Фильм про него еще был, с таким носатым актером…

— Да, он. — Кивнул Ваня. — Чего еще помнишь?

— Слушай, — я снял с подставки, и поставил перед ним закипевший чайник, — ты же знаешь, мое хобби — история древнего мира.

— Да-да, — фыркнул Иван. — Все эти твои древнегреческие римляне, и древнеримские греки. Не стыдно? Про каких-то иноземцев копаешь, а историю своего народа вековой давности — ни бум-бум.

Это был наш с Ваней давний спор. Меня привлекала античность, ну максимум раннее средневековье. Он же был ярый националист, и его любимой темой были первая, и вторая мировая. В этом отношении, мы дополняли друг-друга недостающими знаниями. Спор был давний, — и начинать его сейчас по новой, я не собирался.

— Ну чего еще помню?.. — Я почесал затылок. — Недолго у твоего Колчака музычка играла. Раздолбали его «красные», и расстреляли. На том и сказке конец.

— Так, да не так. — Ваня сыпанул в заварочную чашку пучок гранатовых листьев, и залил крутым кипятком. — На самом деле, это не красные войска Колчака затюкали.

— А кто?

— Ну знаешь, это сейчас все пытаются свести, будто воевали «красные» и «белые». Такое упрощение, для легкости. А на самом деле, кого в то время только не было. И красные, и белые разных мастей, и зеленые, и серо-буро-малиновые, и иностранцы. Полный хаос. А Колчак, получается… сам себя раздолбал.

— Это как? — я от удивления даже прекратил надрывать пачку мятных пряников, которые хотел высыпать перед Ваней в вазочку.

— Да вот так. После начала гражданской, в Сибири образовалось собственное правительство — «Директория». Колчак захватил у неё власть военным переворотом, и объявил себя диктатором. Проправил недолго, — около двух лет. И настолько за это краткое время умудрился достать местных, что мужики начали массово уходить в лес, сбиваться в партизанские отряды, и месить колчаковских солдат. Нападали на обозы, портили рельсы на железной дороге… Короче, реальная партизанская война. К моменту, когда красные начали наступление, войска Колчака, считай, остались без тыла, и коммуникаций. Войска были разрезаны на несколько кусков, подвоз боеприпасов и подкреплений почти невозможен. Красным оставалось только снять с ветки плод.

— Созревший. — Констатировал я.

— Сгнивший. — Поправил Иван. — Нельзя доводить свой народ. Колчак этого не понял, — за то и поплатился.

— Чем же твой Колчак так местных сибиряков умудрился достать? — Уточнил я.

— Чем… Ты пряники то-ко мне поближе двинь. — Достал поборами. Война дело дорогое. А кто пробовал возмущаться — тех в колчаковскую контрразведку забирали.

— И чего?

— И все. Забирали много. А выходило — мало. А если массовое возмущение — массовый расстрел. Знаешь, у нас в средней полосе России, события гражданской как-то замылились. Наложились более поздние беды, когда немцы в Великую Отечественную лютовали. А в Сибири подвиги войск Колчака долго помнили. Что-то вроде немецких карательных команд, и гестапо в одном лице. Люто они себя с населением вели. Оставили народу зарубку в памяти. — Резюмируя эти слова, Ваня умял мятный пряник.

— Чего ты в сухомятку? Погоди, чай разолью.

— Да не надо, — отмахнул надкусанным пряником Иван, — пусть настоится. Самое смешное, что на допросах у красных Колчак делал невинные круглые глаза, и утверждал, что о жестокостях к населению и пленным он ничего не знает. Мол, это подчиненные там тайно зверствовали, а он всегда был в белом, и д'Артаньян.

— А может, правда не знал? — Предположил я.

— А какая разница? Кому в его застенках от этого легче было? Ты главный, — с тебя и спрос. Ну, в общем, как ты и сказал, — пустили красные Александра Колчака в расход.

— Жутковатое словцо, — поморщился я. — «В расход».

— А тогда время вообще жутковатое было. Голод, тиф, мясорубка гражданской. Сейчас вот курс рубля, доллара и евро люди меряют. А тогда человеческая жизнь по иному курсу шла: — по цене патрона. Я читал воспоминания врачей тех лет. Так пишут, у некоторых участников гражданской, психическая болезнь развивалась. Им надо было кого-то убить, хоть раз в день. Тогда бодрый, веселый. А иначе — ломка, сонливость, апатия. Наркоманы смерти. Причем, от стороны за которую воевал, это никак не зависело. На гражданской святых нет. Вот и выражения для обозначения убийства были, — «в расход», «в распыл», «списать». Бухгалтерия братоубийства.

— Мда… — Я помолчал. — Ну а клад-то?

— Ах-да! Клад! — Снова завелся Ваня. — Значит, слушай расклад. В 1915-ом году, половина золотого запаса Российской Империи, хранилась в Казани. В 17-ом, когда начался кризис и революционные непонятки, туда же начали стекаться ценности из других крупных отделений Центрального Императорского банка, и частных банков. Меняя хозяев, в хаосе гражданской, золотой запас еще попутешествовал, пока в 1918 м не попал в Сибирь. То есть как раз — «Директории», а после переворота — под контроль правительства Колчака, который разместил его в городе Омск. Ясное дело, что во всей этой неразберихе, золотой запас несколько «похудел». Но все же, Колчаку достались огромные ценности.

— Насколько огромные? — Заострился я.

— Гигантские! — Взмахнул Ваня пряником. — ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→