ЕВГЕНИЙ КИСКЕВИЧ. НОКТЮРН ДУШЕ: СТИХОТВОРЕНИЯ

СОБРАНИЕ СТИХОВ 1923–1928. СЕМИГЛАВЫЙ СБОРНИК (Белград, 1929)

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Художественное творчество — долг перед собою, до конца выполняемый лишь в процессе служения людям.

Но одичавшее русское общество не нуждается в поэзии. Его духовные интересы удовлетворяются ненужным безумием политической склоки.

Историки литературы, заменяющие отсутствующих критиков, твердят о «потоке стихов», кризисе прозы и пытаются всучить социальный заказ.

Огромная русская эмиграция, поблескивая крупными именами, сама лишена величия. Ее командные высоты заняты далеко не лучшими, а хозяйственно-культурные очаги зависят от введенных этими деятелями в заблуждение иностранных правительств.

Литераторы с громкими именами сидят без издателя, или печатаются, точно «молодые», на свой риск. Ибо издателям ни к чему платить авторские, раз можно бессудно перепечатывать покойных классиков и выпускать бульварные романы. Это очень нужно лицам, знающим 35 букв алфавита: надобно, чтобы их не трогали, чтобы волновали в них лишь примитивные ощущения, и льстили! Свой спрос на легкое чтение эти грамотеи оправдывают отсутствием в современности… Пушкина!

Хотя Пушкина в последний раз они читали в пятом классе!

Не может быть универсальной поэзии. Ржаной хлеб и тот едят не все. Я хотел бы писать для всех, кто ест ржаной хлеб. Но искусство всегда будет для некоторых, в конечном счете для избранных из немногих.

«Мы будем читать хороших писателей», — говорит общество.

Я стану писать для хорошего читателя.

Но — начинающему литератору не приличествуют объяснения… Преступив это, доскажу повестью об одном балканском премьере.

Парламентарии укоряли его, что он не поступает подобно Гладстону.

Какие вы для меня англичане, таков я вам и Гладстон — ответил тот.

I

ГЛ.VI, СТ. 12, 13

Туда, в крылатые долины,

Туда, за Брынские леса,

Струится посвист соловьиный,

Под скованные небеса.

И голос, бурею рожденный,

Во встречной буре роя брешь,

Стремит потоком непреклонным

Через оскаленный рубеж.

Туда с последнею любовью

Слова бросаю, чтоб весной

Они взошли над черной новью,

Над недопаханной землей.

Чтобы в глуши, в родных равнинах,

Не сгибли, волею судеб…

И возле дивного озима,

Разделят ненасущный хлеб.

ЗЕМЛЕ! ЗЕМЛЕ!

Земле! Земле! С веревкою на шее

Бродячий люд

К тебе припал. Воспоминанье грея,

Дай жизнь и суд!

Услыша зов сквозь каменные недра,

Приникший сын

Увидит вновь раскинувшийся щедро

Полет равнин,

Где жаворонки над маревами реют

Степной реки,

И зеркалом на желтизне белеют

Солончаки,

Где красный лес бросает по болотам

Напев стволов,

Хребты несут к молитвенным высотам

Бугры снегов…

Когда б на миг почуять пьяный шорох —

Рассказ дубрав!

Хотя б во сне упасть в медвяный ворох

Любовных трав!

У странника пересчитать вериги

Средь трех дорог,

И — подпалить соломенную ригу —

Златой чертог!

Наедине послушать ключ овражный

В закатный час,

И дух полей, фиолетовый и влажный,

Вдохнуть хоть раз…

21-26-Х— 27 г.

ТУЧИ

Суровых дум над судьбами России

Сгущается багровая гряда.

Лихая тень встревоженной стихии

Легла крылом на весь и города.

Не забывай о таинстве незримом,

Которое свершилось в облаках:

Над городом, восторженно-гонимым,

Промчался сонм с оружием в руках.

Товарищ, знай: заклятьями твоими

Теперь грозит расплавленная высь.

Любить вовек утратившую имя

Под тучами кипящими клянись!

II

РОЖДЕННОМУ

Рожденному в добре и зле

Земной тяжел, не сладок жребий:

Забота о вине и хлебе,

И мысль, блеснувшая во тьме,

И трепетное аллилуя,

Соревнованье и борьба,

И жар пустого поцелуя,

И кладбищ пыльные гроба.

Мы по степям, сердцам, горам,

Родным и чужеземным водам,

Чужим и ближним городам,

Назло лучам и непогодам.

Томимы счастьем и печалью,

Хромая, продолжаем путь.

Так двустороннею медалью

Героя украшают грудь.

Держите ж непреклонный шаг

Навстречу вечеру и ночи,

Пока в душе хватает мочи

И шелестит безвестный стяг.

31-Х-26

REQUIEM

— Ну, что ж? Стало меньше одним,

В мир явятся новые вновь,

Прекраснее, выше, сильней.

Твердил за другими иерей:

«У нас стало больше одним,

К мучениям тело готовь».

«С святыми его упокой»,

Молилися о мертвеце,

— Меня же оставь для живых!

Взывал я на каждый их стих.

Но видел я отблеск иной

На бледном и страстном лице.

— Иерей! Не влеки, не зови:

Я в ямы твои не сойду.

Под стон панихиды глухой

Внимая надежде земной,

Я прежней молился любви,

И в новую верил звезду.

1924

ТИРАДА

Увенчанный при жизни темным лавром,

И вскормленный на медленном огне,

Внимая восклицаньям и литаврам,

Как детской неглубокой болтовне,

Не слышны мне завистливые речи,

Не нужно удивление рабов,

Мне в сердце ныне вечность громы мечет,

И только ей я отвечать готов.

Я, тайную в себе свободу холя,

Раскован, возвеличен, утвержден.

Себе — неисчерпаемая воля,

Другим — предначертанье и закон.

Но мысли, что таится в складках тоги,

Не смогут взять мещане и рабы.

Так, мимо них, ведет меня в чертоги,

Где Вечность спит, рука моей судьбы.

Я возношусь, где в славе блещет Вега,

Пока не минет отдаленный срок,

И, в завершенье Богочеловека,

Населит землю Человекобог.

Днесь, черными огням пламенея

Над Гения возвышенным челом,

Созвездия Весов и Кассиопеи,

Сжигая лавр, свиваются Венцом.

23-III—27 г.

ПРОФЕССОРСКИЙ ГОРОДОК

По старой памяти пасутся

Стада баранов и гусей

В лугах, где кружевами вьются

Сплетенья балок и осей,

И твердой вырастает аркой

Как сталь, сухой речной песок

За дуговою искрой жаркой

Над ложем вынутых дорог.

Пусть множатся дома-коробки

Над клумбами, где спят цветы,

Как сон взлелеянный и робкий,

Как знамя новой красоты,

И пусть полно чиновным зданье,

Где может быть дворец идей,

Пусть, как любовь, продажно знанье

За счастье куриц и детей,

Пусть в окна голосит со шваброй

Широкопятая кума!

Над путанной абракадаброй

Лученья страсти и ума

Уже горят снопом кометы,

Уж слышен медленный прибой!

Лаборатории отсветы

Над обнаглевшею землей

Сжигают бешено и немо

Перержавевшие болты,

Революционной теоремы

Бросая новые мосты.

Быть может, завтра будет вбита

Шеренга свай в расчеты сил,

И переломана орбита

Земли и скованных светил,

И встанет страшною спиралью

Над миром формула жрецов,

Чтоб закрепить числом и сталью

Мечту безумцев и певцов.

19-IV—27 г.

ВЕНОК

Над Новым городом

Веков спираль

Железным воротом

Вздымает сталь,

В бетон размешанный

Кладет кирпич

И в небо бешеный

Бросает клич.

А там, за линией

Стальных бугров,

Где небо синее,

Да плеск овсов,

И паром крутится

Моя земля,

Швыряют улицы

Дома в поля.

Не бойтесь, дачники,

За палисадники,

Лишь неудачники

Страшатся Всадника,

И слово Плотника

В железо вковано,

В руках работника

Звенит по-новому.

Над Вавилонами

Поставим башню!

Сетьми бетонными

Покроем пашню!

Хоть с разным голосом

Язык строений

Посеем колосом

Для поколений!

И небо звездное

И их, и нас

Взнесет над бездною.

А мы сейчас

Рукою броскою

Венчаем кров

Над башней плоскою

Венцом овсов.

Янв. 27 г.

ЛОЦМАН

Волна швыряет за волною

Камням понятные слова.

Короткой, влажною рукою

Волну швыряет за волною,

Вздымая ломанной грядою

Шумящей пены кружева.

Волна швыряет за волною

Камням понятные слова.

Простой и грубой полон веры,

Ведет он двухмачтовый бриг

Через разломанные шхеры.

Простой и грубой полон веры,

Глядит на серые химеры

Утесов, скрывших материк.

Простой и грубой полон веры,

Ведет он двухмачтовый бриг

В покой глубокого залива.

Среди норвежских бригантин

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→