Черный соболь

Роман Александров

ЧЁРНЫЙ СОБОЛЬ

СТАРЫЙ ЭВЕНК-ОХОТНИК неторопливо шел по тайге, внимательно поглядывая по сторонам. Широкие самодельные лыжи, подбитые оленьей шкурой, легко скользили по высокому снегу, наметенному вчерашним бураном. Низкое северное солнце просвечивало сквозь оголенные деревья, и охотник щурил глаза, уставшие от чистоты ярко блестевшего снега. Дня три назад он поставил несколько капканов, но буран поломал и засыпал вешки, поэтому охотник с трудом узнавал знакомые места и лишь к концу дня разыскал последний капкан с задубевшей на морозе нетронутой приманкой.

Охотник, плюнув с досады, присел на высокий пенек, смахнув с него рукавицей пушистую снежную шапку. Горьковатый махорочный дымок легким облаком повис над головой, растворяясь в морозном воздухе. Тишина нарушалась лишь слабым потрескиванием самокрутки.

В лесу быстро темнело. Косые тени от деревьев постепенно таяли в вечернем сумраке, а низкое безлунное небо, казалось, задевало за верхушки лиственниц. Покурив, охотник поднялся и уже собирался идти назад, когда заметил свежие лисьи следы, кружившие неподалеку от засыпанного снегом капкана. Судя по следам, это был старый и опытный лис, много повидавший на своем веку и хорошо знакомый с уловками охотников. Круги следов постепенно сужались.

Заинтересовавшись, охотник подошел поближе и начал легонько копать там, где снег был чуть выше, чем вокруг. Скоро он откопал что-то твердое, шероховатое и, присев на корточки, чиркнул спичкой. В ее неверном, колеблющемся свете охотник увидел небольшой серый валенок. Тогда он отбросил лыжи и, торопясь, стал разгребать снег руками.

* * *

К добротному дому на окраине большого областного города подошел человек в унтах, синем меховом костюме, с рюкзаком за плечами. Он негромко постучал в ворота и прислушался. Хриплым, басовитым лаем залилась собака, от соседних домов ей ответили другие. Вскоре вся улица, еще пустынная в этот ранний утренний час, огласилась разноголосым собачьим брехом.

В маленьком оконце, вырезанном в воротах; показалось помятое от сна лицо хозяина, потом глухо стукнул о землю выдвинутый засов. Ворота медленно приоткрылись.

Сергей Николаевич? — придерживая на животе полы наброшенного на плечи полушубка, хозяин посторонился, пропуская приезжего во двор. — Раненько пожаловали…

Пройдя в большую продолговатую комнату, посредине которой стоял квадратный дубовый стол, покрытый клеенкой, гость кинул в угол рюкзак и меховую куртку, нагнулся над унтами. Оставшись в коричневых шерстяных носках, прошелся по комнате.

- Спят твои?

Неслышно ступая по плотно пригнанным половицам, хозяин подошел к обитой войлоком двери, приоткрыл ее.

- Спят…

Сергей Николаевич вынул коробку папирос. Закурив, огляделся. Все в доме говорило о достатке его обитателей: на потемневшем от времени старинном комоде стояли большой радиоприемник и швейная машина в деревянном чехле, на стене висел громадный ковер. У порога лежала медвежья шкура, а в углу были аккуратно сложены детские игрушки…

— Неплохо живешь… Ну, как у тебя, порядок?

— Слава богу. — Хозяин вздохнул и негромко покашлял. — Не так, чтобы очень, но ничего.

— Все прибедняешься… — Гость в несколько затяжек докурил папиросу, поискал взглядом пепельницу. Не найдя ее, воткнул окурок в горшок с фикусом, стоявший на подоконнике. — Ничего у меня в кармане много, понял?

— А вы все шутите, — хозяин деликатно посмеялся. — Эх, молодость!

— Ну, ладно, — гость нахмурился, в углу пухлого рта обозначилась резкая складка. — Деньги-то приготовил?

Хозяин бросил на него внимательный, оценивающий взгляд. Несмотря на усы и короткую черную бороду, приезжему нельзя было дать больше тридцати двух лет. Резкие черты крупного мясистого лица с низким нахмуренным лбом придавали ему решительный вид, однако в нарочитой хрипоте голоса и манере мять папиросу в коротких пальцах чувствовалось стремление скрыть неуверенность.

— Это за последнее? Отчего же не приготовить… — Оглянувшись на закрытую дверь, хозяин выдвинул тяжелый ящик комода. — Получите.

— Да ты что, спятил? — Гость оттолкнул от себя тощую пачку, перевязанную суровой ниткой. — Ну, знаешь…

— Как это спятил? — Хозяин обиженно поднял брови. — А товар-то какой? Одни шкурки сырые, у других мездра не счищена. С ними еще возни — ой-ой-ой! Да и риск опять же. Время-то сейчас, сами понимаете. Не каждому предложишь. Я вот рассчитывал тут на одного, а его, оказывается, месяц уже, как взяли… Так-то.

Гость, словно нехотя, пересчитывал мятые красные бумажки.

— Может, набавишь? — Он скользнул взглядом по непроницаемому лицу хозяина. Тот молчал, бережно оглаживая клеенку морщинистой рукой. В наступившей тишине отчетливо стучали стенные часы.

— Я ведь тебе еще пришлю.

— Из Москвы, что ли? — голос хозяина рассыпался мелким смешком. — Тут у нас слух прошел, что вы насовсем. Или врут?

— Ну, ладно. — Сергей Николаевич рывком отодвинул стул, с минуту постоял, раздумывая. Потом прошел в угол, где лежал рюкзак. — Держи.

— На клеенку упала мягкая шелковистая шкурка. Мех был совсем темный, блестящий, с еле заметным голубоватым отливом. Хозяин вытянул тонкую сморщенную шею, пригляделся.

— Никак соболь? — Он бережно взял шкурку в руки, дунул на ворс, осторожно провел им по небритой щеке. — А я думал, их повывели, черных-то.

— Одного для тебя оставили, специально. — Гость добродушно похлопал его по худой спине с выступающими под несвежей рубашкой острыми лопатками. — Да ты не гляди, товар — экстра. — Он грузно опустился на стул, заскрипевший под его тяжестью, и потянулся за унтами.

— Уступлю недорого, по старой дружбе… — И добавил, хрипловато рассмеявшись: — Ну и заработал ты на мне сегодня…

* * *

Валька Таюрский пользовался в Осиповке дурной славой. Ему не было и восьми лет, когда отца его, известного на Витиме лоцмана и медвежатника, насмерть покалечил в тайге медведь-шатун. У матери он был один, и она души не чаяла в бесшабашном и вечно исцарапанном в мальчишеских драках сыне, в котором рано проявился неуемный норов покойного мужа.

Магазин, в котором работала мать Валентина, платил продавщицам не так уж много, и как только Валька смог таскать на худеньких своих плечах тяжелую отцовскую двустволку, он забросил школу. Целыми днями пропадал в тайге, где скоро узнал каждую тропинку, а Потом сбывал шоферам, заезжавшим в деревню по зимнику, сохатину, кабаргу и топленое медвежье сало.

В доме Таюрских теперь круглый год не переводилось мясо, соседи косились на Валентина, а мать его частенько плакала, глядя, как сын гуляет в компании заезжих шоферов. Валька все больше втягивался в неладное свое ремесло, грозившее ему в случае неудачи крупным штрафом, а то и ржавой решеткой на окнах местной тюрьмы.

А вечером, напиваясь на шальные свои заработки, он неприкаянно шатался по деревне, задирая немногословных и покладистых эвенков, пока из своего дома не выходил Иннокентий Золотухин. После демобилизации из армии Золотухина выбрали депутатом сельского Совета, и Валька старался обходить его стороной.

В деревне давно махнули на Таюрского рукой, считая его пропащим и нестоящим человеком, и только Золотухин по депутатской своей обязанности еще пытался заговаривать с Валькой в те редкие часы, когда тот не охотился и не был пьян.

Трезвый он бывал хмур и неразговорчив, я его покрасневшие от ветра и непробудного пьянства глаза смотрели куда-то в сторону. Как ни старался Золотухин, ему не удавалось найти общий язык со странным этим парнем, который жил так, словно ничто на свете его не интересовало.

Неожиданно для всех Валька женился на худенькой и тихой Варваре, которая приехала в эти края недавно и была старше его года на два. Варвара заставила его устроиться на работу в изыскательскую партию и почти отучила пить, но никто в деревне, пожалуй, не поверил всерьез, что этот привыкший к легкому хлебу гуляка и буян в самом деле остепенился и вошел в полный разум, как это и полагается семейному человеку.

— Ничего, бабы, помяните мое слово, — говорила порой соседкам Золотухина Настасья, острая на язык молодуха, глядя, как Валька торчит на берегу, пока его жена полощет в реке застиранные серые рубахи. — Как волка ни корми, он все в лес глядит. Сейчас это он ее голубит, пока ему все внове, а там, что не по нем, ухватит за волосья да такую выволочку даст, только держите. Би- рючиный-то норов, он себя покажет, это уж как пить дать!

— Да хватит тебе, пустомеля, — пытался урезонить жену Золотухин. — Не видишь разве — совсем переменился человек. Что ж ему прошлым-то глаза колоть.

Но Настасья не обращала на мужнины слова никакого внимания и только подмигивала бабам, дружно жалевшим Варвару, которой, видно, некуда было совсем податься, раз она выскочила за такого непутевого и бесшабашного парня. Впрочем, Золотухин и не пытался особенно защищать Валентина, тем более, что тот и после женитьбы продолжал жить особняком, и можно было только гадать, насколько пришлась ко двору Таюрских тихая и всегда молчаливая Варвара, на лице которой никому в Осиновке не удавалось увидеть и подобия улыбки. Михайловна, Валькина мать, сдержанно хвалила свою невестку, а та никогда не жаловалась на мужа, хотя он и бывал теперь дома очень редко, разъезжая по быстрой и порожистой реке на трескучей изыскательской моторке.

Разное говорили в Осиновке про эти валькины разъезды, которые прекратились лишь с поздним осенним ледоставом, и тем более, что в последнее время начальник изыскателей Сергей Николаевич Ромин слишком уж зачастил в покосивш ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→