Бабье лето инженера Фонарева

Уходя в отпуск, Фонарев не чувствовал должной радости. Усталости не было или со временем притупилось и это – отпускное – чувство, но предстоящий месяц свободы казался сроком что-то уж чересчур большим, даже пугал. О путевке он не позаботился: надо было куда-то идти, просить, рыпаться, а уж чего он совсем не умел, это напоминать о себе, более или менее внятно заявлять о своем существовании. Может, и потому толковый инженер Фонарев всего три года назад стал ведущим, и теперь, в свои сорок семь, вряд ли мог рассчитывать на новые высоты.

Еще зимой маячила лихая мысль махнуть осенью в Адлер, к двоюродному брату, но в марте сын объявил о женитьбе, вскоре была свадьба. После джинсов, магнитофона, горных лыж с так называемым семейным бюджетом всегда случалось нечто такое, что в боксе называется состоянием «грогги», а просто у людей – сотрясением мозгов. Ну, а свадьба на сорок человек в ресторане и последующее свадебное путешествие в Прибалтику оказалось вроде клинической смерти. Оставалось тихо гадать, как живут и крутятся другие, ведь Фонарев искрение считал, что весьма прилично зарабатывает. Он, однако, никому не завидовал, частенько прокручивал в голове какое-то интервью под девизом «А как думаете вы?», то есть кто-то умный, и доброжелательный, и на него похожий задавал ему вопросы, в том числе о зависти, чести, а он, Фонарев, отвечал – тоже умно, с достоинством и неторопливо, чтобы все успели записать или услышать,– чуток любуясь со стороны и немного удивляясь такой своей зрелой рассудительности.

Сентябрь стоял отменный. В первых числах было холодно, хозяйничал сильный восточный ветер, казалось, на дворе уже глухая унылая осень с близкими заморозками и снегом, но к началу отпуска затихло, потеплело, выглянуло солнце, напомнив, что еще только сентябрь, середина сентября – самый бархатный сезон, бабье лето.

Никаких планов у Фонарева не было, разве что поездить за грибами. Вроде в августе грибы «пошли», хотя Виктория Михайловна – теща – утверждала, что год не грибной, по ее приметам, и произносила это, как всегда, безапелляционно. На осторожный вопрос: «Какие же это у вас, Виктория Михайловна, такие приметы?»– сразу швыряла: «А вот не грибной!»– чем приводила Фонарева в привычное и потому недолгое отчаяние. Он знал настоящий смысл ее слов, интонации, «примет». Жили-то в ее квартире, хотя жили ведь уже почти двадцать лет, и без бед и несчастий, и теща была не столбовая дворянка – работала всю жизнь старшим бухгалтером, и делить уже было нечего, а вот накатывало ни с того ни с сего и продолжала за что-то мстить длинной иезуитской местью. Он пил чай и помалкивал, не грибной так не грибной. Виктория Михайловна тоже сразу усмирилась – чего силы зря тратить, копья ломать?– почти дружелюбно добавила, что съездить в лес все равно не помешает.

– Жаль, давление, а то бы и я...

– Жаль, – согласился Фонарев, мывший чашку. И только теперь понял, что, если бы не давление, Виктория Михайловна непременно поехала бы с ним – на месте доказать, что год не грибной.

Вспомнили: нет корзины. В позапрошлом году он брал в лес полиэтиленовое ведерко.

– Езжай-ка на рынок, купи наконец корзину, сказав теша. Только езжай на Светлановский.

Почему же, Викторин Михайловна, на Светлановский? – не удержался Фонарев. Светлановский рынок был в другом конце города, дальше не придумаешь.

А потому что на Светлановский!!

Корзины продавали в дальнем ряду, у мясного павильона. Корзины были хорошие, разные, от пяти рублей до десятки – в зависимости от размера и фасона. Фонарев приценился. Конъюнктуры, конечно, не знал, кольнуло, что, может, теща права, на Светлановском выбор больше и дешевле, тут же вспомнил, что разница-то вся рубль-два, о чем размышлять, но все же решил не торопиться. Он пошел по рядам, мимо музея гранатов, хурмы, винограда, груш и мандаринов, и вдруг услыхал впереди энергичный голос: «Иди сюда, дорогой! Иди, иди...» Кричал темнолицый поджарый человек, теперь он звал руками – так манят ребенка или животное. Когда Фонарев подошел, южанин ласково улыбнулся, полез вниз и выставил на пустой прилавок огромную, полуметровой высоты корзину.

Вот! То, что тебе надо! Я в ней гранаты привез. Позавчера последние продал. Внутрь, внутрь пощупай. Из виноградной лозы... Семь рублей.

Фонарев хотел сказать, что к такой корзине надо еще воздушный шар продавать, но облик хозяина не внушал надежды, что он поймет эту европейскую шутку.

Большая,– сказал Фонарев.

Зато на всю жизнь.

Не, такая не нужна,– Фонарев услыхал, что говорит уже с акцентом, не «не», а «нэ».

Он двинулся было дальше, но темнолицый мигом убрал корзину и водрузил на прилавок другую, тоже будь здоров, но все-таки поменьше.

Шесть рублей!

Фонарев взял корзину в руки, покрутил, что-то прикинул, примерил. Большая, конечно, жуть, да и не такой он грибник...

А! – вскрикнул хозяин, будто в него стреляли и попали. – Отдаю за пять.

Нет, корзина определенно была неплохая, крепкая, добротная; Фонарев ткнул кулаком в бок, в дно – лоза не прогибалась, и легкая!..

Шагая с покупкой домой, стараясь трактовать взгляды прохожих как одобрительные, в худшем случае как проявление обычного любопытства: «Где взял?!» – он попомнил странное упоминание насчет гранатов: «Позавчера последние продал...» Выходило, два дня человек дожидался, пока он, Фонарев, появится на рынке...

Увидев покупку, Виктория Михайловна напряглась, уже готовилась огласить приговор, но, услыхав, что куплено на Светлановском, свое намерение переменила; после тщательного изучения: хождения вокруг, простукивания, растяжения, проглядывания на свет, проминания правым и левым коленом – сказала: «А что? хорошая вещь», – и пошла разогревать Фонареву обед. Корзину, чтобы избежать сыновних ироний и сарказмов, он кое-как затолкал в кладовку.

Ехать решил послезавтра, в среду – пусть лес немного оправится после субботнего и воскресного нашествий. Пока что в шкафу, на антресолях подыскивал одежду, с удовлетворением отмечая, что весь его гардероб, за исключением разве что выходного костюма, вполне годится для лесной чащи, бурелома, хорошего болотца. Не было сапог. Он надел шерстяные носки и примерил тещины зелененькие – в самый раз, нога у Виктории Михайловны была большая, мужская. Накануне, во вторник вечером, Ира запекла ему курицу, * все молча, в последнее время говорили мало. Корзина тоже не произвела на жену впечатления: так, не то усмехнулась, не то вздохнула. Уставала на работе и чувствовала себя неважно, и дома... невестка Света упорно не желала идти на сближение, жила, как в гостях, – «здрасте», «до свидания», и все с обидой, которую ни за что не хотела открыть. Полагала, что молодых ногастых девушек из города Чернигова в столицах должны принимать совсем не так?!

«И откуда взялось, что глупый человек, не зная о себе ничего и ничуть не желая этого знать, прекрасно знает и помнит только свою цену – всегда абсурдно высокую, ничем не подтверждаемую – и почему-то верит в нее? Кто вселил в него эту веру? Кто и за счет кого позволил ничтожеству процветать и благоденствовать?»– думал Фонарев, упаковывая курицу в целлофановый мешок.

Вечером, когда сын и невестка вернулись домой, он оказался в прихожей – складывал вещи.

На охоту, отец?– спросил Андрей.

Молодая супруга прыснула, ткнулась Андрею в плечо. Может, следовало отшутиться, но спрошено было легко, независимо, и главное, тоном пренебрежительным, который всегда заставал врасплох, разом разгоняя слова, которые он, отец, наедине с собой подбирал и все намеревался сказать.

Он зарядил будильник на половину шестого и после передачи «Сегодня в мире»,– Виктория Михайловна воспринимала информацию так живо и остро, так вскрикивала «О боже!» или «Правильно! Молодцы! Я тоже так считаю», будто обозреватель Жолквер обращался именно к ней, – лег спать.

Ночью Фонарев услыхал голос. Прежде ничего подобного не бывало, сны снились редко, вещие не снились никогда, видений тоже не возникало, наверно, поэтому и голос прозвучал так внятно, отчетливо.

– Слушай, ведущий инженер, – сочно, с южным рыночным акцентом сказал голос,– оставь корзину дома. Не смеши людей.

Утром, стараясь действовать потише, босой, он первым делом заглянул в кладовку. В темноте, спросонья, и благодаря стоявшему в ушах ночному совету, корзина показалась необъятной, бездонной, какой-то прорвой. Если даже вниз под грибы травы наложить, так это полдня траву рвать придется. Он отыскал ведро, слава богу пустое, и гора упала с плеч.

Каких-то особых грибных мест он не знал. Подходя к метро, решил ехать на вокзал не самый близкий, но знакомый, навсегда оставшийся небольшим, уютным – своим. Когда-то жили неподалеку, по воскресеньям ходили туда с отцом: пацаном любил смотреть паровозы. В метро ему припомнился и тот вокзальный запах – угля и железа; звуки, свистки, порядок и спешка; в паровозах было что-то тюленье или моржовое. Припомнилось и тогдашнее чувство – праздничное и почему-то с привкусом тревоги, и поезда «дальнего следования» с их купе, занавесками, столиками, людьми уже в пижамах – эти поезда были полны какого-то непонятного тайного значения: дальнего следования.

Он взял билет до Семеновки езды час двадцать, маленький поселок. Лет сорок назад, после войны, снимали там дачу, отцу было удобно ездить с работы; место высокое, кругом лес.

Ехали в основном грибники – отпускники, пенсионеры. Говорили про грибные места, про соления и маринады, про закатку, говорили, что был «слой», но прошел. Фонарев слушал, потом задремал и очнулся, когда подъезжали к Ольховке. Семеновка следующая.

На платформе он закурил, огляде ...

Быстрая навигация назад: Ctrl+←, вперед Ctrl+→